Тофалария: как живут люди в самом изолированном горном регионе России, куда можно добраться только на вертолете
На карте Иркутской области, в юго-западном ее углу, есть территория размером с иное европейское государство — больше двадцати тысяч квадратных километров горной тайги, хребтов Восточного Саяна, стремительных рек и ледниковых озер. На всей этой площади — три села и чуть больше тысячи жителей. Ни одной дороги, связывающей эти места с внешним миром, не существует: летом сюда можно попасть только вертолетом, зимой — по капризному зимнику, который то встает, то не встает вовсе. Это Тофалария — земля тофаларов, одного из самых малочисленных коренных народов России. Место, где слово «глубинка» обретает буквальный, географический смысл.
Народ, которого могло не быть на карте
Тофалары — или тофа, как они называют себя сами, — до 1930-х годов были известны под именем карагасов. Это тюркоязычный народ саянской группы, ближайшие родственники тувинцев-тоджинцев, живущих по другую сторону хребта. Веками карагасы кочевали по горной тайге Восточного Саяна с оленьими стадами, жили охотой на пушного зверя — прежде всего соболя, которым платили ясак сначала русскому царю, — собирали сарану и кедровый орех, зимовали в чумах, крытых берестой и шкурами.
Численность народа никогда не была велика: дореволюционные учеты фиксировали лишь несколько сотен человек. Переписи нашего времени дают порядка семисот-восьмисот тофаларов по всей стране — цифра, которая помещает народ в число самых малочисленных этносов России. При этом далеко не все они живут в самой Тофаларии, а в трех тофаларских селах — Алыгджере, Нерхе и Верхней Гутаре — тофалары давно соседствуют с русскими, составляя в общей сложности около половины населения.
Судьбу народа переломили 1930-е годы. Советская власть провела то, что в документах называлось «переводом на оседлость»: кочевников собрали в стационарные поселки, оленей обобществили в колхозные стада, детей отправили в интернаты. Исследователи тофаларской культуры единодушны в оценке: именно седентаризация, а не географическая изоляция, нанесла главный удар по традиционному укладу. Народ, чья культура была намертво связана с кочевьем и оленем, оказался посажен в дома — и за несколько поколений утратил большую часть того, что делало его собой.
Язык, который знают единицы
Самая драматичная потеря — язык. Тофаларский относится к саянской подгруппе тюркских языков и представляет огромную ценность для науки: в нем сохранились архаичные черты, утраченные другими тюркскими языками. Его фундаментальным изучением всю жизнь занимался лингвист Валентин Рассадин, составивший грамматику, словари и создавший тофаларскую письменность — она появилась только в конце 1980-х, до этого язык оставался бесписьменным.
Но письменность пришла слишком поздно. Интернатская система, в которой тофаларские дети с семи лет жили вне семьи и говорили по-русски, сделала свое дело: передача языка от родителей к детям прервалась еще в советские десятилетия. Сегодня тофаларским свободно владеют лишь единицы — люди старшего поколения; переписи фиксируют десятки называющих его родным, но реальное число активных носителей еще меньше. В ЮНЕСКО язык числится в категории находящихся на грани исчезновения. В школах тофаларских сел его преподают как предмет — энтузиасты ведут кружки, издаются словари и учебные пособия, — однако лингвисты честно признают: речь идет уже не о сохранении живого языка, а о его документации и символическом поддержании. Это общая беда малых народов Сибири, но в Тофаларии она видна с беспощадной наглядностью.
Вертолет как дорога жизни
Теперь о том, что делает Тофаларию уникальной даже на фоне сибирских масштабов, — о транспорте. Административно тофаларские села относятся к Нижнеудинскому району Иркутской области. От райцентра до Алыгджера по прямой — около полутора сотен километров, но между ними лежат хребты Восточного Саяна, и автомобильной дороги через них нет. Не «плохой дороги» — никакой.
Круглый год связь с большой землей держится на вертолете Ми-8, выполняющем рейсы из Нижнеудинска. Полеты субсидируются из областного бюджета — без дотаций билет был бы неподъемным для местных жителей. Вертолет здесь — все сразу: рейсовый автобус, скорая помощь, почта, продуктовый фургон. Он везет муку, топливо, лекарства, учителей, избирательные урны в дни выборов и школьников — на каникулы домой и обратно в интернат. Когда погода нелетная — а в горах Саяна она нелетная часто, — Тофалария просто отрезана от мира: неделю, две, иногда дольше.
Зимой к вертолету добавляется зимник — ледово-снежная дорога, которую пробивают по руслам замерзших рек. По нему в села забрасывают основные объемы грузов: уголь, ГСМ, стройматериалы — все то, что вертолетом возить разорительно. Но зимник — сооружение ненадежное: он встает лишь в крепкие морозы, а теплые зимы последних лет, о которых климатологи говорят применительно ко всей Восточной Сибири, сокращают окно его работы. Летом отчаянные головы поднимаются в верховья Уды на моторных лодках, но это маршрут для опытных и не для грузов.
Цены в тофаларских магазинах — прямое следствие транспортного плеча: все привозное стоит в разы дороже, чем в Нижнеудинске. Спасает натуральное хозяйство — огороды, рыбалка, охота, дикоросы. Без них жизнь здесь была бы попросту невозможна.
Чем живет Тофалария сегодня
Экономика тофаларских сел держится на трех опорах. Первая — бюджетная сфера: школы, фельдшерско-акушерские пункты, клубы, администрации дают основную часть официальных рабочих мест. Вторая — охотничий промысел: соболь остается для тофаларов тем же, чем был триста лет назад, — главной твердой валютой тайги. Как представители коренного малочисленного народа, тофалары имеют законодательно закрепленные права на традиционное природопользование — охоту и рыболовство для собственных нужд. Третья опора — государственная поддержка: субсидированные вертолетные рейсы, северные льготы, целевые программы для коренных народов.
А вот оленеводство — сердце традиционной культуры — переживает худшие времена. После распада колхозной системы в 1990-е поголовье оленей в Тофаларии обвалилось; попытки возродить отрасль предпринимались неоднократно, в том числе с завозом животных из соседней Тувы, но стада остаются малочисленными. Проблема не только в деньгах: за десятилетия оседлой жизни прервалась передача самого оленеводческого знания — навыка, которому не научишь по учебнику. Ушли старики, умевшие жить при стаде круглый год, — и вместе с ними ушла профессия.
При этом сама земля остается сокровищем. На территории Тофаларии действует старейший в области государственный заказник «Тофаларский», охраняющий нетронутые ландшафты Восточного Саяна — от водопадов на реке Гутаре до ледникового озера Медвежьего. Дикая, не изрезанная дорогами горная страна — ровно то, что уничтожено почти везде в Евразии, — здесь сохранилась именно благодаря изоляции. Ирония судьбы: то, что душит местную экономику, спасает местную природу.
Между исчезновением и упрямством
Легко написать о Тофаларии в жанре реквиема: умирающий язык, ушедшее кочевье, стареющие села, молодежь, уезжающая после школы в Нижнеудинск и Иркутск и редко возвращающаяся. Все это правда, и социологи, изучающие малые народы Сибири, не дают поводов для казенного оптимизма: демографический тренд тофаларов негативен, а этническая культура все больше перемещается из повседневности в область фольклорных праздников и музейных экспозиций.
Но есть и другая правда. Тофалария — не заброшенная территория, а живой, упрямо существующий мир. В селах работают школы и клубы, проходит традиционный праздник Аргамчи-Ыры — «Арканьи игры», собирающий тофаларов на состязания и обряды. Местные мастерицы шьют национальную одежду, охотники уходят на промысел теми же тропами, что их прадеды, а в Алыгджере действует этнокультурный центр, где детей учат тофаларским песням и основам языка. Народ в семьсот человек, переживший ясак, оспу, коллективизацию и девяностые, продолжает считать себя народом — и это само по себе исторический результат.
