В русской деревне было слово, которого нет в медицине. Обмереть — значит умереть не насовсем. Человек, чаще женщина, падал замертво, лежал холодный и бездыханный день, два, три, его уже обмывали и клали под образа, а потом он вставал и рассказывал, где был. Рассказы эти записывали ещё в XIX веке, а в 1970–1980-х годах фольклористы, работавшие в Полесье и на Русском Севере, собрали их столько, что обмирание признали отдельным жанром устной словесности. У жанра есть свои правила. У того, что за ним стояло, — свои.
Что рассказывали вернувшиеся
Обмирание — это почти всегда одна и та же история, рассказанная разными голосами. Человек чувствует, что умирает, видит собственное тело со стороны, и за ним приходят. Вожатым бывает Николай Угодник, Богородица, ангел или умерший родственник, нередко мать. Дальше дорога — через поле, реку, лес — и два места, которые показывают по очереди. В аду мучаются за конкретные грехи, и грехи эти деревенские: колдуньи, отбиравшие молоко у чужих коров, кабатчики, те, кто передвигал межу, бабы, вытравившие плод, и те, кто ругался матом. В раю светло, просторно, там знакомые праведники. Потом вожатый говорит, что срок не пришёл, и велит возвращаться. Иногда перед этим показывают, когда умрёшь по-настоящему, и запрещают рассказывать часть увиденного — «заветные слова».
Светлана Толстая, описавшая жанр в словаре «Славянские древности», отмечает, что обмирают чаще всего в Великий пост, особенно на Страстной неделе, и лежат ровно столько, сколько Христос во гробе, — три дня. Это не случайность: обмирание в народном сознании встроено в пасхальный календарь, человек повторяет путь сошествия во ад и возвращения.
Никита Толстой, собиравший такие тексты в Полесье, показал, что их сюжет вырос из книжного источника — апокрифа «Хождение Богородицы по мукам», известного на Руси с XII века. Богородица в нём обходит ад и видит грешников по разрядам; обмиравшая крестьянка XX века видела то же самое, только грешники были из её собственной деревни. Книга ушла в народ и вернулась устным рассказом.
Зачем деревне был нужен обмиравший
Вернувшийся с того света получал в деревне особое положение. К нему шли спрашивать об умерших, его слушали в церкви и на посиделках, его рассказ пересказывали соседи и записывали священники. Михаил Лурье и Анна Тарабукина, изучавшие современные обмирания по экспедиционным записям, обращают внимание на то, что рассказ всегда поучителен: грешникам больно, и всем понятно, за что. Обмирание работало как проповедь, которую произносил не поп, а свой человек, и потому верили ей больше. Это был механизм нравственного контроля, работавший без всяких институтов.
Есть и другая сторона. Обмиравшие — почти всегда женщины, нередко молодые, после тяжёлых родов, похорон, долгого поста или семейного несчастья. Рассказ о том свете был для них способом сказать о себе то, что иначе сказать было нельзя, и это фольклористы тоже отмечают.
Что видели вокруг
За рассказом стоял реальный припадок, и о нём сведений меньше. Что видели односельчане? Человек бледен, холоден, не дышит — так, по крайней мере, казалось, — пульса не чувствуют, на оклик не отвечает. Врача в деревне не было. Фельдшер, если был, жил за тридцать вёрст. Единственным тестом на смерть оставалось зеркало у рта и обычай ждать три дня до погребения, и этот обычай, вероятно, спас больше жизней, чем принято думать.
Страх быть похороненным заживо в XIX веке был общеевропейским, и Россия не исключение. Гоголь в завещании просил не предавать тело земле, пока не появятся явные признаки разложения, потому что уже при жизни переживал минуты «жизненного онемения», когда сердце и пульс переставали биться. Писатель описывал, в сущности, то же, что деревенские обмиравшие, только без Николая Угодника.
Что говорит медицина
Первое, что надо сказать: «летаргический сон» — не диагноз. В Международной классификации болезней такого состояния нет, и слово это осталось в публицистике, а не в клинике. Под ним в разное время понимали несколько разных вещей.
Самая частая — диссоциативный ступор, который в старой психиатрии называли истерическим. Человек лежит неподвижно, не реагирует на свет и звук, мышцы напряжены или, наоборот, расслаблены, дыхание поверхностное, пульс редкий. Внешне это может быть почти неотличимо от смерти, особенно для неискушённого глаза, но мозг работает, и больной нередко потом помнит, что происходило вокруг. Запускается такое состояние тяжёлым переживанием, и здесь набор обстоятельств, при которых обмирали деревенские женщины, — пост, горе, роды, изнурение — ложится точно.
Вторая возможность — кататония, описанная Карлом Кальбаумом в 1874 году: оцепенение с восковой гибкостью, когда рука остаётся в том положении, в какое её поставили. Третья — просто кома, от инфекции, от переохлаждения, от падения сахара в крови после долгого голодания, какое бывало на Страстной неделе. Любое из этих состояний деревня назвала бы одним словом.
Самый известный русский случай долгого «сна» описал Иван Павлов. Его пациент Иван Качалкин пролежал в полной неподвижности около двадцати лет, с 1898 по 1918 год, его кормили через зонд, а после пробуждения он рассказал, что слышал всё, что происходило в палате, но не мог пошевелиться. Павлов объяснял это запредельным торможением коры — защитой мозга от нагрузки, которую он не выдерживает. С позиций нынешней психиатрии это, скорее всего, была кататония в рамках шизофрении, но суть наблюдения не изменилась: тело выглядело мёртвым, человек внутри жил.
Откуда берётся тот свет
Остаётся вопрос, который интереснее всего: почему обмиравшие видели одно и то же? Здесь медицина за последние полвека продвинулась дальше, чем в объяснении самого припадка.
В 1975 году американский врач Раймонд Моуди собрал рассказы людей, переживших клиническую смерть, и выделил повторяющиеся элементы: выход из тела, туннель, свет, встреча с умершими, подведение итогов жизни, граница и возвращение. Психиатр Брюс Грейсон позже разработал шкалу, по которой такие переживания измеряют. Реаниматолог Сэм Парниа в программе AWARE опрашивал выживших после остановки сердца, и во втором исследовании, опубликованном в 2023 году, около четырёх из десяти сообщали о каких-то переживаниях во время реанимации. Нейрофизиологи ищут их источник в самом мозге: группа Джимо Борджигин показала, что в первые секунды после остановки сердца в коре умирающего мозга вспыхивает активность, похожая на ту, что сопровождает осознанное восприятие.
Структура этих переживаний совпадает с обмиранием почти поэлементно: взгляд со стороны, провожатый, встреча с умершими, «тебе рано», возвращение. А вот картинки различаются, и различие говорящее. Карлис Осис и Эрлендур Харальдссон в 1970-х сравнили видения умирающих в США и Индии: американцы видели ангелов и покойных родных, индийцы — посланцев бога смерти Ямы, пришедших с бумагами и обнаруживших ошибку в списке. Русская крестьянка видела Николая Угодника и ад с колдуньями. Мозг, по-видимому, даёт общий каркас, культура наполняет его.
