Армию никто не взвешивает на одних весах: в XVIII веке «сильнейшей» считали ту, что выигрывала генеральные сражения, в XX — ту, против которой штабы противника не могли составить план победы. Если применить обе мерки честно, окажется, что русская армия поднималась на первое место в мировой табели о рангах как минимум трижды, и каждый раз этот период кончался одинаково — не поражением от сильнейшего, а внезапным открытием, что сильнейший уже другой.
Семилетняя война: репутация с Кунерсдорфа
До середины XVIII века европейские дворы считали русскую армию многочисленной, выносливой и плохо управляемой. Победы Петра над шведами впечатлили, но Швеция после Полтавы и так уходила из большой политики, а Прутский поход 1711 года закончился унизительным миром с турками. Фридрих II в начале Семилетней войны относился к русским примерно так же.
Переменил его мнение 1759 год. Первого августа у Кунерсдорфа армия Петра Салтыкова вместе с австрийским корпусом Лаудона разбила прусского короля наголову: Фридрих потерял почти половину войска и писал в Берлин, что считает всё потерянным. Через год, в октябре 1760-го, корпус Чернышёва и Тотлебена вошёл в Берлин. Английский военный историк Кристофер Даффи, автор фундаментальной работы о русской армии XVIII века, отмечает, что с этого момента ни один европейский штаб не мог планировать войну на континенте, не учитывая русскую армию как первоклассную силу. Фридрих после войны называл русского солдата лучшим в Европе — с оговоркой, что он слишком дорог собственному правительству из-за потерь. Другое дело, что русская победа не была доведена до конца: Пётр III вернул Пруссии всё завоёванное, и слава осталась без политического результата.
Екатерина, Румянцев, Суворов
Вторая половина екатерининского царствования — тот редкий период, когда русская армия не просто выигрывала, а делала это способом, которому учились другие. Румянцев у Ларги и Кагула в 1770 году разбил турецкие армии, в несколько раз превосходившие его численно, строя пехоту дивизионными каре и отказываясь от сплошной линии. Суворов довёл этот метод до предела: Рымник в 1789 году, где союзная русско-австрийская армия разгромила вчетверо большие силы великого визиря; штурм Измаила в декабре 1790-го; Итальянский поход 1799 года, когда за четыре месяца у французов отобрали почти всю Северную Италию.
При этом турецкие победы европейцы ценили невысоко: турок бил и австриец. Решающим для репутации стал именно 1799 год — Адда, Треббия, Нови, где русские разбили республиканские армии Моро, Макдональда и Жубера, то есть ту самую французскую военную машину, которая до этого шесть лет громила всех. Даффи и Александр Каменский, один из наиболее авторитетных историков екатерининской эпохи, сходятся в том, что к концу XVIII века русская армия по боевому опыту и качеству генералитета не уступала никому, а численностью превосходила всех.
1814 год: пик
Высшая точка — весна 1814 года. Тридцать первого марта союзная армия вошла в Париж, и первым в её колоннах шёл Александр I. Доминик Ливен, автор наиболее влиятельного за последние двадцать лет исследования о войне 1812–1814 годов, настаивает: победа над Наполеоном была не чудом русской зимы, а результатом работы военной системы — рекрутских наборов, которые дали армии больше людей, чем смогла собрать Франция, конского хозяйства, обеспечившего лучшую в Европе лёгкую кавалерию, и штабного планирования 1813 года, когда русская армия воевала далеко от дома и снабжалась через Польшу и Пруссию.
После Венского конгресса Россия держала самую большую армию в мире — к концу царствования Николая I около миллиона человек под ружьём, против трёхсот с небольшим тысяч у Франции. Выражение «жандарм Европы» появилось не для красоты: в 1849 году русская армия Паскевича подавила венгерскую революцию по просьбе австрийского императора, и никто в Европе не считал возможным этому помешать. Британские и французские военные авторы 1830–1840-х годов писали о русской армии как о главной сухопутной угрозе на континенте.
Крымское отрезвление
Конец наступил в 1854–1855 годах. Уильям Фуллер, американский историк русской военной стратегии, называет николаевскую армию примером того, как репутация переживает реальность на поколение. Пока Европа переходила на нарезное оружие и паровые суда, русская армия оставалась армией 1814 года: гладкоствольные ружья, парусный Черноморский флот, который пришлось затопить в Севастопольской бухте, снабжение по грунтовым дорогам, из-за которого войска из центральных губерний шли в Крым дольше, чем англичане плыли из Портсмута. Миллион солдат не помог: под Севастополем русские ни разу не смогли собрать численного превосходства.
Британский историк Джон Кип, автор классической работы о солдатах Российской империи, добавляет к этому социальное измерение: двадцатипятилетняя рекрутская служба создавала выносливого, но негибкого солдата, а офицерский корпус николаевской эпохи выучился на парадах, а не в походах. После Крыма русскую армию ещё долго боялись, но сильнейшей уже не называли, и Русско-японская война 1904–1905 годов это подтвердила.
1945 год: армия, против которой не было плана
Второй бесспорный пик — май 1945 года. Красная армия к этому моменту насчитывала более одиннадцати миллионов человек, из них около шести с половиной миллионов в действующих фронтах. Это была армия, прошедшая четыре года самой тяжёлой сухопутной войны в истории и выучившаяся на собственных поражениях. Дэвид Гланц, крупнейший западный специалист по советскому военному искусству, показал, что к 1944 году советские фронтовые операции — Белорусская, Висло-Одерская — по глубине и темпу не имели аналогов ни у вермахта в его лучшие годы, ни у западных союзников.
Самая весомая оценка того периода принадлежит не историкам, а британским штабистам. В мае 1945 года по заданию Черчилля был подготовлен план операции «Немыслимое» — на случай войны с СССР за Польшу. Выводы, рассекреченные в 1998 году, были категоричны: советские войска в Европе имеют примерно двойное превосходство в дивизиях и ещё большее — в танках, быстрая победа невозможна, а затяжная тотальная война непредсказуема. Планировщики прямо писали, что рассчитывать на успех нельзя. Эйзенхауэр в те же недели говорил о Красной армии как о самой мощной сухопутной силе, с которой когда-либо приходилось считаться. Олег Ржешевский и Михаил Мягков, работавшие с советскими и союзными документами 1945 года, подчёркивают, что это была оценка противника, а не пропаганда победителей.
Продолжалось это недолго. К 1948 году Советская армия демобилизовалась до неполных трёх миллионов, а американская атомная монополия до 1949 года делала разговор о «сильнейшей» бессмысленным.
Поздний СССР: цифры против качества
Третий период — рубеж 1970–1980-х. Советские Вооружённые силы насчитывали около пяти миллионов человек, Группа советских войск в Германии — почти полмиллиона, по числу танков Варшавский договор превосходил НАТО в Европе в два-три раза. Министерство обороны США с 1981 года выпускало ежегодный доклад «Советская военная мощь», который по сути признавал: в конвенциональной войне в Европе НАТО рассчитывает не на победу, а на то, чтобы продержаться до применения ядерного оружия. Учения «Запад-81» — крупнейшие в послевоенной истории — Запад воспринял именно как демонстрацию этой способности.
Но здесь оценка историков расходится с оценкой современников сильнее всего. Афганистан показал, что армия, построенная для прорыва к Рейну, плохо приспособлена к иной войне, а архивы 1990-х, как показали работы Владимира Золотарёва и его школы в Институте военной истории, обнаружили, что советское военное руководство само считало отставание в точном оружии и электронике к середине 1980-х критическим. Сильнейшей эту армию называли те, кто боялся её, а не те, кто ею командовал.
