- У русской каторги была своя шкала, и составили её не чиновники, а сами арестанты. Когда в пересыльной тюрьме объявляли, кого отправляют на Сахалин, по камере шёл ропот. Чехов записал это в 1890 году: сахалинская каторга пользовалась у арестантов репутацией места, откуда не возвращаются. При этом формально Сахалин не был строже Нерчинска. Там не стояло ничего такого, чего не знала бы Сибирь: те же кандалы, те же рудники, те же плети. Разница была не в наказании, а в географии, и именно её арестант боялся больше всего.
Две каторги одной империи
Сибирская каторга старше на полтора столетия. Пётр отправлял колодников в Нерчинск ещё в 1720-е годы, при Екатерине серебряные рудники Забайкалья уже стали синонимом каторги вообще, а Устав о ссыльных 1822 года, составленный под руководством Сперанского, превратил стихию в систему: разряды, сроки, пересыльные этапы, положение ссыльнопоселенца. К середине XIX века Нерчинская каторга — это десяток тюрем вокруг рудников и приисков: Акатуй, Алгачи, Кадая, Кутомара, Зерентуй и Карийские золотые промыслы.
Сахалин государство открыло для каторги в 1869 году, и первые партии шли туда ещё пешком через всю Сибирь. С 1879 года пароходы Добровольного флота повезли арестантов из Одессы через Суэц, и дорога заняла два месяца вместо двух лет. Дорошевич описал эти рейсы: трюм, решётки, духота Красного моря, по которому везут кандальных. Остров задумывался как решение сразу двух задач: убрать каторгу с глаз подальше и заселить пустую окраину, у которой под боком Япония. Второе не получилось вовсе, первое получилось так, что сами арестанты сложили об острове легенду.
Чем пугала Сибирь
Сибирскую каторгу отработали поколения, и в ней был порядок, понятный арестанту. Достоевский в «Записках из Мёртвого дома» описал Омский острог как мир с собственными законами, торговлей, ремёслами, театром на Святках. Якубович, сам отбывший срок в Акатуе и Кадае, показал Нерчинск 1880-х изнутри: рудник, где в забое работают по колено в воде, но после смены каторжанин возвращается в тюрьму, у которой есть своя община, артель, староста. Ядринцев назвал эту общину «русской общиной в тюрьме» и считал её единственным, что удерживало каторгу от полного озверения.
Главное же, что держало сибирского каторжанина, — перспектива. Срок кончался, и бывший арестант становился ссыльнопоселенцем. Его приписывали к волости, он мог завести хозяйство, через годы получить звание крестьянина из ссыльных и перебраться в город. Вернуться в Европейскую Россию закон не позволял, но Сибирь велика, и Максимов писал, что в любом сибирском городе половина мещанства — вчерашние поселенцы. Был и другой выход, незаконный, но привычный: каждую весну, по арестантской поговорке, «генерал Кукушка» подавал сигнал, и тайга принимала беглых сотнями. Побег с Кары или из Акатуя был тяжёл, но тайга не кончалась, а крестьяне по сибирскому обычаю выставляли на ночь хлеб на подоконник для «несчастных».
Кара: конец сибирской каторги
Самое страшное в Сибири случилось не с уголовными, а с политическими. На Карийских промыслах держали народовольцев, и в 1889 году там произошла трагедия, о которой Гернет пишет в третьем томе своей истории. Политическая заключённая Надежда Сигида дала пощёчину коменданту, за что по приказу приамурского генерал-губернатора ей назначили сто розог. Телесное наказание женщины-дворянки было для политических невозможным, и после экзекуции Сигида приняла яд. Вслед за ней отравились ещё три женщины и несколько мужчин, шестеро умерли. Скандал дошёл до Европы, Карийскую политическую тюрьму закрыли, а политических перевели в Акатуй. После Кары режим в Нерчинске ужесточили, но и прежнего буйства уже не было. К 1900-м Акатуй получит новую славу, когда туда отправят Марию Спиридонову, но это уже другая эпоха.
Тачка, Воеводская тюрьма и остров.
Сахалин не выдумал ничего нового, но собрал всё самое тяжёлое в одном месте. Чехов, объехавший остров и переписавший лично около десяти тысяч человек, описал Воеводскую тюрьму в Дуэ, где держали прикованных к тачкам: кандалы, цепь, тачка, с которой человек не расстаётся ни в руднике, ни во сне. Описал Александровскую тюрьму, где по ночам на нарах не хватало места, описал каторжан, запряжённых в брёвна вместо лошадей.
Но главное, что увидел Чехов, — не жестокость, а безвыходность. В Сибири каторга кончалась сроком. На Сахалине срок переводил человека в поселенцы, но поселенец оставался на острове. По закону ему полагалось отбыть в этом звании десять лет, прежде чем получить право перебраться на материк, и Чехов приводит цифры: подавляющее большинство этих лет не доживало или не выживало хозяйством. Земля острова не кормила. Чехов разобрал сахалинское земледелие статьёй за статьёй и пришёл к выводу, что хлеб здесь не вызревает, а поселенец, посаженный на участок, обречён просить казённый паёк. Остров, который по замыслу должен был стать колонией, стал пожизненной тюрьмой без стен.
Климат делал остальное. Туманы, сырость, долгая зима, лето без солнца. Чехов записал слова местных чиновников: мы здесь не живём, а отбываем. Врачи отмечали высокую смертность от чахотки и цинги, а самым обычным диагнозом в сахалинских больницах была тоска, которую записывали как душевную болезнь.
Побег в никуда
С Сахалина бежали так же отчаянно, как из Сибири, но результат был другим. Остров отделён от материка Татарским проливом, и зимой беглые шли по льду, а летом пытались переплыть на самодельных лодках. Чехов пишет, что большинство погибало в тайге или на льду, а тех, кто добирался до материка, ловили на пустынном берегу, где до ближайшего жилья сотни вёрст. Дорошевич описывает сахалинских беглых как людей, которые бегут не ради свободы, а ради того, чтобы умереть не в тюрьме. Пойманных возвращали, прибавляли срок и приковывали к тачке. Сахалинская пословица, которую приводят оба, гласила, что кругом вода, а посередине беда.
Сюда же попадала и женская каторга. Женщин на остров везли отдельно, и по прибытии, как пишет Чехов, их фактически распределяли по поселенцам в сожительницы. Закон этого не предусматривал, но администрация считала, что иначе колонии не будет. Дорошевич посвятил этому порядку отдельные главы, и после его книги слово «сахалинка» стало в России нарицательным.
Что говорила сама каторга
Арестантский мир вынес вердикт раньше писателей. Чехов записал, что в сибирских тюрьмах Сахалином пугают, а Гернет приводит ходатайства каторжан с просьбой оставить их в Нерчинске. В Сибири человек знал, что он в России, пусть и на краю. На Сахалине он знал, что из России выбыл.
Империя сама подтвердила эту репутацию дважды. В 1900 году закон отменил ссылку в Сибирь для большинства категорий, потому что Сибирь перестала быть окраиной и сибиряки устали от ссыльных. Сахалин при этом сохранили: туда отправлять было не жалко. А в 1906 году, после того как японцы высадились на острове и по Портсмутскому миру забрали его южную половину, сахалинскую каторгу упразднили одним указом. На материке в это время Нерчинская каторга только разрасталась, принимая осуждённых за революцию.
Ответ на вопрос, какая каторга страшнее, получается неудобным для любителей ужасов. Сибирь била сильнее: Кара, рудник, цепь, розги. Но Сибирь оставляла человеку будущее, пусть и жалкое. Сахалин бил не так, а по-другому: он забирал будущее целиком. И арестант, выбирая между рудником и островом, безошибочно выбирал рудник.
