В 1948 году из Ленинграда на Чукотку отправилась женщина, которой предстояло провести в тундре три года — дольше, чем планировалось, и с последствиями, которые трудно назвать иначе как трагическими. Варвара Григорьевна Кузнецова, этнограф, пережившая блокаду, отправилась собирать материал для диссертации о быте оленных чукчей. Она вернулась с уникальными записями и фотографиями, которые до сих пор остаются одним из самых подробных описаний чукотской жизни середины XX века . Но заплатила за это здоровьем, академической карьерой и, возможно, рассудком. История Кузнецовой — это не просто рассказ о научном подвиге. Это история о том, что происходит с человеком, который слишком глубоко погрузился в чужую культуру и не сумел оттуда выбраться.
Как всё начиналось
Варвара Кузнецова родилась в 1912 году в Вятской губернии, окончила исторический факультет Ленинградского университета, работала в Музее этнографии народов СССР . Войну она встретила в Ленинграде: дежурила на крышах, тушила зажигательные бомбы, работала в госпитале, пережила блокаду, за что была награждена медалью «За оборону Ленинграда» . В 1944 году поступила в аспирантуру Института этнографии АН СССР. План предполагал годичную полевую работу на Чукотке. Кузнецова провела там более трёх лет — с февраля 1948 по ноябрь 1951 года .
Она ехала одна. Официально числилась в составе Северо-Восточной экспедиции, но фактически действовала самостоятельно — без знания языка, без опыта кочевой жизни, без мужчины рядом. С собой у неё были фотоаппарат, тетради, свечи, лекарства и букварь чукотского языка . Для чукчей она была «таннинавка» — чужая, враждебная женщина . Это слово многое объясняет в том, что последовало дальше.
Жизнь на дне яранги
Кузнецова поселилась в стойбище Тымнэнэнтына, председателя колхоза «Тундровик», который существовал скорее на бумаге, чем в реальности . Семья кочевала со стадом по Амгуэмской тундре, и для этнографа места в этой жизни не предусматривалось. Она оказалась в самом низу жёсткой иерархии: хозяйкой была жена Тымнэнэнтына, ей подчинялась дочь от первого брака, а Кузнецова занимала положение ниже всех .
Кормили её объедками. В дневнике она записывала: «Мне предложили рилкэрил (каша из содержимого желудка оленя, его крови и жира), но я отказалась — не могу уже есть эту горькую кашу»; «Мы ели варёную волчеедину (труп оленя, недоеденного волками), а старики — хорошее мясо»; «Мне дали 150 граммов прэрэта, я съела его с жадностью» . Она спала на холодной стороне яранги, болела, по утрам не могла открыть глаза от гноя. Её собственные слова, сохранённые для истории: «Моя жизнь хуже блокадного периода в Ленинграде, лишь бомбёжек да обстрелов нет» .
Чукчи считали её колдуньей. Женщина, которая жжёт свечи по ночам, что-то пишет в тетрадях и щёлкает фотоаппаратом, не занимаясь при этом никаким понятным делом, вызывала подозрение и страх. По их представлениям, огонь без причины привлекает каляйнын — злых духов . Однажды Тымнэнэнтын в гневе разорвал и выбросил её дневники за 1949 год . Вторая жена хозяина плевала ей в лицо и не пускала в тёплый полог.
Был момент, когда Кузнецова попыталась вмешаться в чужой ритуал. Тымнэнэнтын, тяжело больной, попросил близких о «добровольной смерти» — обычае, который в его культуре считался допустимым. Кузнецова «похолодела от ужаса», услышав эту просьбу, и стала отговаривать чукчей, апеллируя к советским нормам и медицинским доводам . Формально она «победила»: ритуал не состоялся при ней. Но через день она ушла в другое стойбище, а вскоре Тымнэнэнтына не стало . Умер ли он своей смертью или иначе — этого мы уже не узнаем. Дневники не дают ответа.
Что она успела записать
При всём этом Кузнецова собрала материал, которого не было ни у кого. Тридцать одна полевая тетрадь, сотни фотографий — они хранятся в Кунсткамере и до сих пор остаются одним из самых подробных портретов жизни амгуэмских оленеводов середины прошлого века . Она описывала свадебные обряды, праздники, семейные отношения, положение женщины, устройство яранги, пастьбу оленей, еду, одежду. Она выучила чукотский язык — через год, в условиях, когда учиться приходилось на слух, без учебников и без права на ошибку.
Исследователь Людмила Хаховская в статье для «Этнографического обозрения» отмечает: Кузнецова стремилась настолько вжиться в чужую культуру, стать «своею», что это в конечном счёте стоило ей психического здоровья . Глубина погружения, которая для этнографа считается профессиональной добродетелью, оказалась критичной для сохранения автономии личности. Кузнецова не просто наблюдала — она жила этой жизнью, ела эту еду, мёрзла этим холодом. И границы между исследователем и объектом исследования стирались.
Цена возвращения
Осенью 1951 года она вернулась в Ленинград. Защитила диссертацию, опубликовала статью о праздниках амгуэмских чукчей. Но здоровье было подорвано: врачи обнаружили кисту в мозгу и нервные расстройства . В 1956 году её уволили из института. Работать дальше она не могла. Умерла в 1977 году, похоронена на Ново-Волковском кладбище в Санкт-Петербурге .
Её полевые дневники так и не были полностью обработаны и изданы при жизни. Книга «Скитания Варвары Кузнецовой» вышла позже, уже как памятник — и как предупреждение.
Почему её история важна
В разговорах о Кузнецовой часто мелькает слово «рабство». Формально это неверно: она не была пленницей, у неё была возможность уехать, и в январе 1949 года ей это предлагали — и советские представители, и сами чукчи . Она осталась. Осталась потому, что считала, что собранного материала недостаточно, потому что «тень Богораза», классика чукотской этнографии, гнала её вперёд, потому что хотела зафиксировать то, чего не зафиксировал он .
Но слово «рабство» здесь уместно в другом смысле. Кузнецова оказалась в положении, где у неё не было ни социальной защиты, ни физического пространства, которое можно было бы назвать своим, ни человека, который встал бы на её сторону. В яранге Тымнэнэнтына она была чужой, и это не изменилось за три года. Чукчи привыкли к ней, Тымнэнэнтын даже предлагал остаться навсегда . Но привыкнуть — не значит принять.
История Варвары Кузнецовой — это история о том, что наука иногда требует от человека больше, чем он может выдержать. Она сделала то, что не удавалось многим экспедициям: одна женщина собрала материал, которого хватило бы на коллектив . И она заплатила за это всем, что у неё было. Учёные, которые сегодня работают с её дневниками, обращаются с ними бережно — не только потому, что это ценный источник, но и потому, что за каждой страницей стоит человек, который мёрз, голодал и писал, стиснув зубы, чтобы не сойти с ума.
