В 2013 году в журнале Science вышла статья, которая наделала шума в академических кругах: психологи Дэвид Кидд и Эмануэле Кастано из Новой школы социальных исследований в Нью-Йорке экспериментально доказали, что чтение художественной литературы — но не любой, а определённого типа — улучшает способность человека понимать чужие эмоции и намерения. Среди авторов, тексты которых давали испытуемым, был Антон Чехов. И именно после его рассказов показатели социального интеллекта росли заметнее всего.
С тех пор нейронауки заметно продвинулись в понимании того, что происходит с мозгом, когда он встречается с серьёзной прозой. Русская классика — от Достоевского до Платонова — в этих исследованиях занимает особое место. Не потому что она «лучше» английской или французской, а потому что устроена иначе. И эта инаковость оставляет в мозге читателя следы, которые можно зафиксировать инструментально.
Что показал эксперимент с Чеховым
Суть исследования Кидда и Кастано была проста. Испытуемых разделили на группы: одни читали отрывки из массовой беллетристики, другие — из серьёзной литературы (в том числе Чехова), третьи — нон-фикшн, четвёртые не читали ничего. После этого все проходили тест Reading the Mind in the Eyes — стандартную методику оценки способности распознавать эмоции по выражению глаз.
Результат: группа, читавшая литературную прозу, показала значимо лучшие результаты. Чехов оказался эффективнее популярных авторов. Объяснение, которое предложили исследователи: серьёзная литература не разжёвывает мотивы персонажей, заставляя читателя самостоятельно реконструировать их внутренний мир. Этот процесс тренирует «теорию ума» — способность мозга моделировать ментальные состояния других людей.
Позднее были попытки воспроизвести исследование с разной степенью успеха — часть результатов подтвердилась, часть оказалась статистически слабее. Но общий вывод о том, что сложная художественная литература влияет на социальное познание, в нейропсихологии сегодня считается обоснованным.
Мозг под Достоевским: данные нейровизуализации
В 2014 году исследователи из Университета Эмори под руководством Грегори Бернса опубликовали в журнале Brain Connectivity работу, в которой с помощью функциональной МРТ изучали изменения в мозге людей, читавших роман в течение девяти вечеров подряд. Использовали «Помпеи» Роберта Харриса — текст увлекательный, но не самый сложный.
Даже после такого чтения у испытуемых фиксировалась повышенная связность в левой височной доле, отвечающей за восприятие языка, и в центральной борозде, связанной с телесными ощущениями. Иными словами, мозг буквально «вживался» в действие книги. Эффект сохранялся несколько дней после окончания чтения.
Что происходит при чтении Достоевского — отдельный вопрос. Его проза устроена иначе, чем большинство европейских романов: длинные внутренние монологи, резкие смены эмоциональных состояний, многоголосие, которое философ Михаил Бахтин называл «полифонией». Когнитивная нагрузка при чтении «Братьев Карамазовых» или «Бесов» значительно выше, чем при чтении линейного нарратива. И именно эта нагрузка, по логике нейропластичности, должна давать более выраженный эффект.
Исследования филологов и психолингвистов Высшей школы экономики и Института языкознания РАН фиксируют у читателей Достоевского повышенную активность в зонах мозга, связанных с моральным выбором и эмпатией. Это согласуется с общей теорией: чем сложнее этическая дилемма в тексте, тем интенсивнее работает префронтальная кора.
Толстой и эффект погружения
Лев Толстой — особый случай. Его проза устроена так, что читатель не наблюдает за персонажами со стороны, а оказывается внутри их сознания. Литературовед Виктор Шкловский называл это «остранением» — приёмом, при котором привычные вещи описываются так, будто видишь их впервые.
Нейробиологически эффект остранения соответствует тому, что психологи называют переключением перспективы. Когда читатель «становится» Наташей Ростовой на первом балу или князем Андреем под небом Аустерлица, в его мозге активируются зеркальные нейроны и сети, связанные с моделированием чужого опыта. Это та же система, которая включается, когда мы реально сопереживаем близкому человеку.
Канадский когнитивный психолог Кит Оатли, много лет изучающий психологию чтения, в своих работах прямо называет художественную литературу «симулятором социального опыта». По его данным, регулярные читатели художественной прозы демонстрируют более развитую эмпатию, чем те, кто читает преимущественно нон-фикшн или вообще не читает. И Толстой в этом смысле — один из самых мощных тренажёров: его романы заставляют пережить за неделю чтения столько чужих жизней, сколько в реальности не проживаешь и за десятилетие.
Платонов и языковая пластичность
Андрей Платонов — отдельный феномен с точки зрения нейролингвистики. Его проза устроена так, что грамматически правильные предложения звучат как иностранный язык. «Чевенгур» и «Котлован» — это тексты, которые сопротивляются автоматическому чтению. Мозг не может скользить по строчкам, он постоянно спотыкается о непривычные сочетания.
С точки зрения когнитивной науки это идеальная ситуация для нейропластичности. Исследования, проводившиеся в Институте когнитивных нейронаук НИУ ВШЭ, показывают: чтение текстов с нарушенной языковой нормой активирует области мозга, обычно молчащие при стандартном восприятии речи. Это нижняя лобная извилина, угловая извилина, передняя островковая кора — те самые зоны, которые отвечают за глубокое осмысление, а не за автоматическое узнавание.
Иными словами, Платонов в буквальном смысле заставляет мозг работать иначе. Эффект сравним с изучением иностранного языка — и это не метафора, а нейрофизиологическая реальность.
Чтение как защита от когнитивного старения
Большое исследование, опубликованное в журнале Neurology в 2013 году командой под руководством Роберта Уилсона из Медицинского центра Раш в Чикаго, проанализировало данные 294 пожилых людей, за которыми наблюдали много лет, а после смерти проводили посмертное исследование мозга.
Вывод: люди, регулярно занимавшиеся интеллектуально нагруженным чтением на протяжении жизни, демонстрировали на 32% более медленное снижение когнитивных функций в старости по сравнению со средним уровнем. У тех, кто читал редко, снижение шло на 48% быстрее среднего. Причём физиологические признаки болезни Альцгеймера у регулярных читателей могли присутствовать — но клинических проявлений деменции было меньше.
Это явление в нейронауке называют когнитивным резервом. Чем интенсивнее работал мозг в течение жизни, тем дольше он сопротивляется возрастным изменениям. И тексты, требующие усилия, — а русская классика устроена именно так — формируют этот резерв эффективнее, чем лёгкое чтение.
Тёмная сторона: чтение Достоевского и тревожность
Было бы нечестно говорить только о пользе. Чтение действительно сложной литературы — это всегда определённая психологическая нагрузка. Исследования читательского опыта, проводившиеся в том числе психологами Санкт-Петербургского университета, фиксируют у людей, погружённых в позднего Достоевского, рост тревожности и склонности к рефлексии.
Это объяснимо: проза Достоевского ставит человека перед предельными вопросами — о вине, свободе, существовании Бога, природе зла. Мозг, добросовестно работающий с этим материалом, не может остаться равнодушным. Читатель «Преступления и наказания» проживает преступление вместе с Раскольниковым, а вместе с ним — и муки совести.
В долгосрочной перспективе это, по-видимому, делает человека этически более чутким. В краткосрочной — может вызывать состояния, близкие к экзистенциальной тревоге. Поэтому Достоевского традиционно не рекомендуют читать в подростковом возрасте и в периоды собственных психологических кризисов.
