Декабрь 1989 года стал чёрным месяцем для румынского диктатора. За неполные две недели Николае Чаушеску прошёл путь от всевластного «кондукэтора», встречаемого аплодисментами на партийных съездах, до расстрелянного у глинобитной стены казармы в Тырговиште вместе с женой Еленой. Восточная Европа в эти дни валилась как костяшки домино — пали режимы в Польше, Венгрии, ГДР, Чехословакии, Болгарии, — но только в Румынии падение оказалось кровавым. И только в Румынии лидер был казнён.
Один из главных вопросов, который десятилетиями обсуждают историки: почему Михаил Горбачёв, у которого с Чаушеску были давние и крайне напряжённые отношения, не сделал ни одного жеста, чтобы спасти румынского диктатора? Ответ на этот вопрос лежит на пересечении личной неприязни, идеологического расхождения и холодного геополитического расчёта.
Личная вражда двух генсеков
Отношения Горбачёва и Чаушеску испортились практически сразу после прихода советского лидера к власти в 1985 году. Историк Владислав Зубок в книге «Коллапс. Гибель Советского Союза» (2021), ставшей одним из самых авторитетных исследований позднесоветского периода, подробно описывает эту взаимную неприязнь. Чаушеску с самого начала отказался воспринимать перестройку всерьёз и публично называл её «отклонением от марксизма-ленинизма». Горбачёв, в свою очередь, считал румынского лидера живым анахронизмом — представителем той самой брежневской консервации, которую перестройка должна была преодолеть.
В мемуарах «Жизнь и реформы» (1995) Горбачёв вспоминает встречу с Чаушеску в Москве в мае 1987 года как одну из самых тяжёлых в своей дипломатической практике. Румынский лидер устроил советскому генсеку настоящий разнос за «ревизионизм», а в ответ услышал, что в Бухаресте давно пора прекратить культ личности и заняться реальными проблемами экономики. Расстались они холодно и больше серьёзно не разговаривали.
Особенно острая фаза наступила в 1989 году. На последнем для обоих заседании Политического консультативного комитета Варшавского договора в Бухаресте 7–8 июля 1989 года Чаушеску предложил коллективно осудить «контрреволюцию» в Польше и Венгрии и оказать военное давление на «отступников». Горбачёв ответил категорическим отказом. По свидетельству Анатолия Черняева, помощника Горбачёва по международным делам, в своих опубликованных дневниках («Совместный исход», 2008), советский лидер вышел из зала со словами: «Этот человек живёт в другом мире».
«Доктрина Синатры» и её последствия
К декабрю 1989 года советская внешняя политика уже несколько месяцев действовала в режиме того, что официальный представитель МИД СССР Геннадий Герасимов в октябре назвал «доктриной Синатры» — по строчке из песни «My Way». Каждая социалистическая страна, по этой логике, имела право идти своим путём. Это была публичная и окончательная отмена «доктрины Брежнева» — права СССР на вооружённое вмешательство ради сохранения социализма.
Историки утверждают, к концу 1989 года Горбачёв принципиально не допускал даже мысли о советском вмешательстве в дела восточноевропейских стран. И речь шла не только об отказе от военной силы — речь шла об отказе и от политического давления. Принцип невмешательства был возведён в абсолют.
Это стало рамкой, внутри которой и разворачивалась румынская драма. Когда 17 декабря 1989 года в Тимишоаре началось восстание, а затем оно перекинулось на Бухарест, Москва наблюдала, но не действовала. Не было ни заявлений в поддержку Чаушеску, ни попыток посредничества. Молчание Кремля было оглушительным — и сознательным.
Бухарест запросил помощь — и не получил
Самый интригующий сюжет связан с тем, что румынское руководство, по некоторым данным, в дни кризиса пыталось добиться от Москвы конкретной поддержки. Историк Марк Крамер из Гарвардского центра по изучению холодной войны подробно разбирал этот сюжет на основе документов из архивов ЦК КПСС, частично рассекреченных в 1990-е и 2000-е годы.
По данным Крамера, 20–22 декабря 1989 года произошёл обмен сигналами по линии посольств и спецслужб. Чаушеску — по одной из версий, через министра иностранных дел Иона Стояна — пытался зондировать почву насчёт возможной советской поддержки. Реакция Москвы была однозначно отрицательной. Более того, министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе 24 декабря в разговоре с госсекретарём США Джеймсом Бейкером, как впоследствии вспоминал сам Бейкер в мемуарах «The Politics of Diplomacy» (1995), фактически дал понять, что Москва не будет возражать против любого исхода в Бухаресте — включая прямое вмешательство стран НАТО, если оно потребуется. Это был беспрецедентный момент: советский министр давал согласие на возможные действия Запада в стране Варшавского договора.
Бейкер, надо отдать ему должное, никаким вмешательством не воспользовался — да и нужды в нём не было. Чаушеску к тому моменту уже бежал из Бухареста на вертолёте, был задержан и доставлен в Тырговиште.
Идеологическое отторжение
Помимо прагматики, у поведения Горбачёва была и более глубокая, личностно-идеологическая мотивация. Архитектор перестройки Александр Яковлев в своих воспоминаниях «Сумерки» (2003) откровенно признавал: режим Чаушеску воспринимался реформаторами в Кремле как карикатура на социализм, как именно то, от чего перестройка пыталась освободить страну. Систематический культ личности, нищета, продовольственные карточки, тайная полиция «Секуритате» — всё это для Горбачёва и его команды было воплощением того образа коммунизма, который они стремились разрушить.
Спасать Чаушеску — значило идеологически отождествиться с ним. Это полностью противоречило самой логике «нового мышления», провозглашённого Горбачёвым ещё в 1986–1987 годах. Историк Арчи Браун, профессор Оксфорда и автор фундаментальной биографии «The Gorbachev Factor» (1996), формулирует это так: советский лидер к 1989 году ассоциировал свою личную легитимность именно с разрывом со старым типом коммунистического правления — а Чаушеску был квинтэссенцией этого типа.
Военный фактор: танки не пошли бы
Был и сугубо практический аспект. Даже если бы Горбачёв захотел вмешаться, военная операция в Румынии была бы крайне рискованной. В отличие от Венгрии 1956 года или Чехословакии 1968 года, в Румынии в 1989 году не было советских войск. Чаушеску ещё в 1958 году добился вывода советских частей с румынской территории и с тех пор последовательно дистанцировался от военной структуры ОВД.
Любая интервенция означала бы полномасштабную войну — с непредсказуемым исходом и катастрофическими международными последствиями. Это полностью разрушило бы всю архитектуру отношений с Западом, которую Горбачёв так тщательно выстраивал последние четыре года. На Мальтийском саммите 2–3 декабря 1989 года, всего за две с лишним недели до румынских событий, Горбачёв и Буш-старший фактически объявили об окончании холодной войны. Идти после этого на военную операцию против восставшего населения союзной страны было немыслимо.
Расстрел в день Рождества
25 декабря 1989 года, в католическое Рождество, Николае и Елена Чаушеску были осуждены наспех созванным военным трибуналом в Тырговиште и расстреляны во дворе казармы. Процесс длился менее часа, защитников фактически не было, обвинения формулировались на ходу. Мировое сообщество отреагировало смешанно — большинство западных столиц признали, что румынский диктатор заслужил наказание, но качество правосудия вызывало вопросы.
Москва молчала. Не было ни осуждения, ни сочувствия. На следующий день, 26 декабря, ТАСС лишь сухо передал факт казни, без каких-либо комментариев советского руководства. Горбачёв публично прокомментировал происшедшее лишь спустя несколько дней — в самых общих выражениях, говоря о «воле румынского народа».
