30 августа 1918 года в вестибюле здания бывшего Министерства иностранных дел на Дворцовой площади прозвучал выстрел, который эхом отозвался на десятилетия вперёд. Двадцатидвухлетний поэт Леонид Каннегисер застрелил председателя Петроградской Чрезвычайной комиссии Моисея Урицкого. Это преступление запустило маховик Красного террора, официально объявленного через несколько дней. Но что стояло за этим выстрелом — холодный расчёт подпольной организации, личная месть или нечто более сложное?
Поэт с револьвером
Леонид Каннегисер родился в 1896 году в состоятельной и культурной петербургской семье. Его отец, Иоаким Каннегисер, был известным инженером и общественным деятелем; мать происходила из богатого купеческого рода. В доме Каннегисеров бывали люди, казалось бы, несовместимые: царские министры и революционеры, представители русской интеллигенции и деятели еврейского движения . Сам Леонид писал стихи, дружил с Сергеем Есениным, был знаком с Мариной Цветаевой .
Революцию он встретил восторженно. В его стихах той поры — «Тогда у блаженного входа, / В предсмертном и радостном сне / Я вспомню — Россия. Свобода. / Керенский на белом коне» . Это был не холодный расчёт политика, а романтический порыв юноши, выросшего на поэзии Пушкина и мечтавшего о героическом служении.
Но чем дальше разворачивались события, тем сильнее менялось его настроение. Брестский мир, который он воспринимал как унизительное поражение России, распад привычного мира, аресты и казни — всё это формировало в нём то состояние духа, которое в итоге привело к роковому выстрелу.
Тень друга
Ключевое событие, которое чаще всего называют непосредственной причиной убийства, — расстрел близкого друга Каннегисера, офицера Владимира Перельцвейга. 19 августа 1918 года Урицкий подписал постановление о казни шести молодых офицеров, среди которых был и Перельцвейг . С Перельцвейгом Каннегисер был знаком около десяти лет .
Официальное следствие зафиксировало показания Каннегисера: он убил Урицкого «не по постановлению партии или какой-либо организации, а по собственному побуждению, желая отомстить за аресты офицеров и за расстрел своего друга Перельцвейга» . Более того, следствие признавало: «точно установить путем прямых доказательств, что убийство тов. Урицкого было организовано контрреволюционной организацией, не удалось» .
Однако в более поздних источниках появляется версия о приказе, якобы отданном Борисом Савинковым через двоюродного брата Каннегисера — Максимилиана Филоненко, возглавлявшего подпольную антибольшевистскую группу . Эта версия опирается на воспоминания участников тех событий, но не имеет прямых документальных подтверждений. Сам Каннегисер до последнего дня никому из ближайших сотрудников не выдавал задуманного плана . Более того, даже эсеры, подтверждавшие своё участие в убийстве Володарского и покушении Фанни Каплан на Ленина, категорически заявляли: «что касается убийства Урицкого — то этого дела мы не знаем и к этому делу наша организация отношений не имела» .
Выстрел в вестибюле
Утро 30 августа 1918 года Каннегисер начал как обычно. Он вышел из квартиры на Сапёрном переулке, одетый в кожаную куртку, сел на велосипед и поехал к Дворцовой площади . В вестибюле здания бывшего Министерства иностранных дел, куда обычно приезжал Урицкий, он сел на подоконник и стал ждать.
Урицкий прибыл около одиннадцати. Маленький, с нервными движениями, он быстро прошёл к лифту. Каннегисер встал, сделал несколько шагов и выстрелил с близкого расстояния. Пуля попала Урицкому в голову; смерть была мгновенной .
Каннегисер бросился бежать. Его погубила растерянность: в состоянии шока он забыл фуражку и даже не спрятал револьвер. Одинокий велосипедист без головного убора, с револьвером в руке, не мог остаться незамеченным на малолюдной площади. Его задержали вскоре после убийства .
В октябре 1918 года Леонид Каннегисер был расстрелян. Точная дата казни неизвестна — по разным данным, между 18 сентября и 1 октября .
Что двигало убийцей
Психологический портрет Каннегисера — это портрет человека, который не смог найти себя в новом мире. Он был поэтом, а не политиком. Его дневники, начатые в 1914 году, полны рефлексии о войне, о долге, о том, что он «не был на войне», тогда как другие умирают . Это чувство вины перед теми, кто страдает, — важный ключ к пониманию его личности.
Марк Алданов, хорошо знавший среду русской эмиграции, писал о психологической основе поступка Каннегисера: «состояла она из самых лучших, самых возвышенных чувств. Многое туда входило: и горячая любовь к России, заполняющая его дневники, и ненависть к её поработителям, и чувство еврея, желавшего перед русским народом, перед историей противопоставить свое имя именам Урицких и Зиновьевых, и дух самопожертвования» .
Это последнее обстоятельство — еврейское происхождение самого Каннегисера и его жертвы — придаёт истории дополнительное измерение. После ареста Каннегисер, по свидетельству, заявил: «Я еврей. Я убил вампира-еврея, каплю за каплей пившего кровь русского народа. Я стремился показать русскому народу, что для нас Урицкий не еврей. Он — отщепенец. Я убил его в надежде восстановить доброе имя русских евреев» . Подлинность этих слов оспаривается, но сам мотив — стремление отделить себя от тех, кто творил террор от имени еврейства, — несомненно, присутствовал в его сознании.
Была и ещё одна фигура, оказавшая на Каннегисера огромное влияние, — Герман Лопатин, старый революционер, друг Маркса и Энгельса, человек легендарной биографии. Каннегисер преклонялся перед ним . Лопатин, доживавший свои дни в Петрограде, не стеснялся в выражениях, когда говорил о большевиках. Когда мать Каннегисера после ареста сына пришла к умирающему Лопатину, тот сказал ей: «Я думал, вы на меня сердитесь... За гибель вашего сына» . Он чувствовал свою моральную причастность — не через организацию, а через слова, которые могли сорваться в разговоре с молодым человеком, которого он любил.
Организация или одиночка
Вопрос о том, действовал ли Каннегисер по приказу подпольной организации, остаётся дискуссионным. Следствие 1918 года не смогло доказать существование такой организации, хотя и не оставляло попыток . Каннегисер входил в группу, возглавляемую его двоюродным братом, но, по всей видимости, не посвящал её членов в свои планы. Один из ближайших сотрудников едва не попал в засаду, придя на квартиру Каннегисера в день убийства, чтобы сообщить о сенсационной новости, — он ещё не знал имени террориста .
Сам Каннегисер на допросе утверждал, что действовал в одиночку. Его показания выглядят правдоподобно: выбор жертвы объясняется именно личной местью за Перельцвейга. Если бы речь шла о выполнении приказа организации, логичнее было бы выбрать фигуру более высокого ранга — Ленина, Троцкого, Зиновьева. Урицкий был не самым крупным деятелем большевистского режима, но именно он подписал смертный приговор другу Каннегисера.
Последствия, которые потрясли страну
Убийство Урицкого совпало по времени с покушением Фанни Каплан на Ленина — оба события произошли 30 августа 1918 года. Это совпадение дало большевикам повод для масштабной эскалации террора. 5 сентября 1918 года СНК принял постановление о Красном терроре, которое санкционировало массовые расстрелы и создание концентрационных лагерей .
Ирония истории заключается в том, что выстрел Каннегисера, задуманный как акт личной мести и морального протеста, стал катализатором того самого террора, против которого он был направлен. Тысячи людей, не имевших никакого отношения к убийству Урицкого, заплатили жизнью за выстрел в вестибюле на Дворцовой площади.
Каннегисер не был политическим борцом в строгом смысле слова. Он был поэтом, который попытался разрешить мучившие его противоречия единственным доступным ему способом — выстрелом. Его судьба — это трагедия человека, который не смог найти своё место в мире, где старые ценности рухнули, а новые были ему чужды. И, возможно, именно в этом — а не в приказах подпольных организаций — кроется истинный ответ на вопрос, за что на самом деле убили Моисея Урицкого.
