Писатель, попросивший казённую пенсию
Парадокс в том, что изначально инициатива исходила не от престола. Карамзин сам пришёл к Александру I. В 1803 году отставной придворный историограф с официальным содержанием «и право на получение необходимых исторических источников».
Император не просто дал разрешение. Он подарил Карамзину доступ ко всем государственным архивам и монастырским библиотекам, к уникальным древним рукописям, которые историк тут же начал открывать заново. По сути, государь купил для историографа билет во все тайники прошлого. Александр I ждал «пера просвещенного и признанного писателя». Он хотел читать историю империи, его Империи. А получил… нечто иное.
Самодержавие — палладиум России
Замысел Карамзина оказался шире и дерзче, чем просто гимн самодержцам. Да, он был убеждённым монархистом, который полагал самодержавную форму правления единственно возможной для бескрайней и пестрой России. В своей знаменитой «Записке о древней и новой России» (1811 год) он доказывал императору незыблемость единоличной власти и несостоятельность либеральных реформ.
Но это был взгляд не придворного льстеца, а консерватора, влюблённого в стабильность, данного страной ценой тысячелетней истории. Карамзин поставил во главу угла не восхваление, а «мудрость хранительную»: монарх не имеет права ломать устои и традиции, ибо сами эти устои — залог силы.
Именно эту идею он и прививал читателю на страницах «Истории государства Российского». Не «Историю Российской империи», как хотел царь, а именно государства. Тонкая, но принципиальная разница. Власть — не принадлежность конкретной династии, а скрепа, соединяющая в единую нацию «племена российские».
Роман, в котором главный герой — Россия
Получилось великое художественное полотно. Карамзин писал не скучный трактат, а увлекательную «историческую поэму», где битвы гремели, князья интриговали, а народные массы вздыхали и страдали. Его слог был лёгок и изящен. Он «очеловечил» историю, сделал её героями Ивана Грозного и Дмитрия Донского.
Современники (и Пушкин в том числе) приняли труд с восторгом. Дворяне и простолюдины сметали с полок трёхтысячный тираж, раскупленный за месяц. Древняя Русь была открыта Карамзиным, как Америка Колумбом.
Но не обошлось без критики. Будущие декабристы ворчали, что народу в таком романе места не нашлось: одни монархи. А Пушкин даже сочинил едкую эпиграмму про «необходимость самовластья и прелести кнута».
Послесловие
Александр I просил летопись побед. Карамзин подарил нации «святая святых» — осознание себя как единого организма, скреплённого самодержавием. У истории были свои заказчики и свои задачи. Но величие труда в том, что он превратил сухие факты в живую плоть национальной гордости. И пусть споры о его концепциях не утихают до сих пор, «Первый историк и последний летописец» (пушкинское прозвище) выполнил главное: русские наконец-то узнали, кто они есть на самом деле.
