Это один из самых неудобных сюжетов хрущёвской оттепели. Через десять лет после Победы страна выпустила на свободу тех, кто служил немцам в полиции и РОА, воевал в и в прибалтийских «лесных братьях». Указ подписан 17 сентября 1955 года, и у него был не один мотив, а по меньшей мере три. Если разобрать их по порядку, станет понятно, почему решение, которое сегодня выглядит странным, тогда казалось Кремлю почти неизбежным.
Что говорилось в указе
Документ назывался сухо: «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». Он освобождал осуждённых за пособничество врагу на срок до десяти лет, а остальным сокращал наказание вдвое. Третья статья шла дальше: тех, кто был осуждён за службу в германской армии, полиции и «специальных немецких формированиях», отпускали независимо от срока. Это и были власовцы, легионеры, бойцы полицейских батальонов. Со всех освобождённых снимали судимость. Ещё одна статья открывала дорогу домой тем, кто после войны остался на Западе: им обещали не преследовать за службу у немцев.
Было и важное исключение. Амнистия не распространялась на «карателей, осуждённых за убийства и истязания советских граждан». Этот пункт станет главным инструментом сортировки: кто стрелял, а кто только стоял в оцеплении, решали по приговору, и приговоры 1940-х далеко не всегда отражали реальность.
На бандеровцев и прибалтийского подполья указ формально рассчитан не был — они сидели за измену родине и послевоенную вооружённую борьбу, а не за сотрудничество с оккупантами. Но с июля 1954 года действовало условно-досрочное освобождение после двух третей срока, а комиссии по пересмотру дел 1954 и 1956 годов пропускали через себя сотни тысяч приговоров. Через эти каналы и выходили те, кого в документах называли бандеровцы.
Немецкий след
Самое простое объяснение — внешнеполитическое, и оно же самое точное по хронологии. С 9 по 13 сентября 1955 года в Москве находился канцлер ФРГ Конрад Аденауэр. Главным условием установления дипломатических отношений он поставил освобождение немцев, остававшихся в советских лагерях. Москва согласилась: советская сторона назвала цифру 9 626 человек, осуждённых за военные преступления.
Указ об амнистии собственных граждан вышел через четыре дня. Логика очевидна: невозможно отпустить домой офицеров вермахта и СС и при этом держать в тех же лагерях их бывших подчинённых из вспомогательной полиции. Асимметрия была бы слишком заметна, и прежде всего внутри страны.
Тот же 1955 год — время «духа Женевы», первой за десять лет встречи лидеров четырёх держав. В Восточном Берлине весной создали Комитет «За возвращение на Родину», который через радио и газеты уговаривал эмигрантов второй волны ехать в СССР. Без гарантий ненаказания эта кампания была бессмысленна. Статья указа о тех, кто «оказался за границей», писалась именно для них.
Лагерь перестал окупаться
Второй мотив экономический, и он старше указа на два года. Уже в марте 1953-го Берия доложил в Президиум, что ГУЛАГ убыточен, и добился закрытия двух десятков гигантских строек. Тогда же лагеря передали из МВД в Минюст, где они пробыли до января 1954 года, — признание, что это не хозяйственная структура, а пенитенциарная.
После ареста Берии курс не свернули. Численность осуждённых за контрреволюционные преступления, по подсчётам Земскова, сокращалась так: на 1 января 1955 года — около 309 тысяч, на 1 января 1956-го — около 114 тысяч. Амнистия 1955 года — одна из ступеней этой лестницы, причём не самая крутая: пересмотр дел дал больше, чем указ.
За цифрами стояла политика. Восстания в Норильске и Воркуте летом 1953-го и в Кенгире весной 1954-го показали, что особые лагеря, где значительную часть контингента составляли бывшие бандеровцы и бойцы прибалтийского подполья с опытом партизанской войны, стали неуправляемыми. Их проще было выпустить, чем держать.
Хрущёв и Западная Украина
Третий мотив личный. Никто в Президиуме не знал западноукраинскую проблему так, как Хрущёв: он возглавлял ЦК КП(б) Украины с 1938 по 1949 год, с коротким перерывом в 1947-м, и лично проводил там и депортации семей подпольщиков, и обращения к бандеровцам с обещанием прощения тем, кто выйдет из леса. Таких обращений было несколько, и часть повстанцев им поверила.
К 1955 году Хрущёв был уверен, что вооружённое сопротивление в западных областях практически подавлено, а десятки тысяч людей в лагерях и на спецпоселении превращают регион в источник постоянного напряжения. Освобождение было ставкой на то, что человек в лагере опаснее для власти, чем тот же человек в колхозе рядом с семьёй.
Руководство Украинской ССР эту ставку приняло без восторга. В 1956–1957 годах Киев неоднократно жаловался в Москву, что возвращенцы восстанавливают старые связи, и добился ограничений: многим бывшим бандеровцам запрещали селиться в западных областях. Запрет работал плохо — люди ехали домой, а местные власти закрывали на это глаза, потому что рабочие руки были нужны.
Кого не выпустили
Границу между «служил» и «убивал» проводили по приговору, и тут амнистия сработала несправедливо в обе стороны. Рядового РОА, получившего в 1946 году десять лет за измену, выпускали целиком. Полицейского, в чьём деле стояло участие в расстреле, оставляли сидеть — но только если следствие в своё время это зафиксировало. Тех, кто сумел скрыть прошлое и был осуждён за простое «пособничество», отпускали вместе со всеми.
Отсюда уголовные дела 1960–1980-х: следствие по карателям Краснодара, Бабьего Яра, Хатыни возобновляли уже против людей, давно живших на свободе. Самый известный пример — Григорий Васюра, начальник штаба 118-го полицейского батальона, сжигавшего Хатынь. В 1952 году он получил двадцать пять лет за службу у немцев, в 1955-м вышел по амнистии, работал заместителем директора совхоза под Киевом и был расстрелян только по приговору 1987 года. Это была цена, которую государство заплатило за скорость.
Что вышло
Мириам Добсон, изучавшая письма и жалобы середины 1950-х, показывает, что общество встретило возвращенцев настороженно. В газеты шли письма ветеранов с вопросом, почему рядом с ними в очереди стоит человек, служивший в полиции. Партийные органы на местах получали инструкции: разъяснять, не допускать самосудов, трудоустраивать.
Козлов приводит сводки МВД о росте преступности и о драках в западных областях между вернувшимися и бывшими «ястребками» — бойцами истребительных батальонов. Но массового возобновления подполья не произошло. К началу 1960-х КГБ фиксировал отдельные группы, а не движение.
С власовцами всё оказалось ещё проще. Большинство рядовых после 1945 года получило не лагерь, а шесть лет спецпоселения по постановлению ГКО от 18 августа 1945-го и вернулось домой ещё в 1951–1952 годах. Амнистия 1955-го затронула тех, кто попал под суд, — несколько десятков тысяч человек, растворившихся в послевоенной стране почти без следа.
