«Зачем Ломоносов придумал слова «градусник» и «горизонт», и как мы говорили до этого»
В 1746 году Михаил Ломоносов сдал в печать перевод «Экспериментальной физики» Христиана Вольфа — первый физический учебник на русском языке. В предисловии он оставил признание, которое сегодня читается как манифест: переводчик, писал он, «принужден был искать слов для наименования некоторых физических инструментов, действий и натуральных вещей». Проще говоря: слов не было. Вообще. Русский язык середины XVIII века умел говорить о молитве, пашне, торговле и войне — но не умел говорить о давлении воздуха, преломлении света и температуре кипения. Ломоносову пришлось этот язык построить. И мы до сих пор живём внутри его постройки, даже не замечая этого.
Наследство петровского Вавилона
Чтобы оценить масштаб задачи, нужно понять, что Ломоносов получил в наследство. Пётр I прорубил окно в Европу — и в это окно хлынул неконтролируемый поток чужих слов. Академик Виктор Виноградов в «Очерках по истории русского литературного языка» описывал петровскую эпоху как время языкового хаоса: голландские, немецкие, польские, латинские термины валились в русскую речь без разбора и перевода. В документах той поры «виктория» соседствует с «баталией», «фортеция» с «першпективой», и порой сам Пётр требовал от переводчиков писать «внятно», потому что переставал понимать собственных чиновников.
Наука в этом Вавилоне говорила на латыни и немецком — в буквальном смысле: в молодой Петербургской академии наук лекции читались на иностранных языках, и считалось, что иначе и невозможно. Русский язык для науки «не приспособлен» — этот приговор Ломоносов слышал от академических немцев всю жизнь. И всю жизнь его опровергал.
«Горизонт»: слово, которое Ломоносов не придумал — и это важно
Начнём с честного факт-чека, потому что популярная формула «Ломоносов придумал слово „горизонт“» — упрощение, кочующее из статьи в статью. Слово «горизонт» (в ранней форме «оризонт») пришло в русский язык ещё до Ломоносова — оно встречается в переводных текстах петровского времени, куда попало из греческого через европейские языки. Это подтверждают материалы фундаментального «Словаря русского языка XVIII века», который готовит Институт лингвистических исследований РАН.
Что же тогда сделал Ломоносов? Нечто более важное, чем изобретение: он это слово легитимизировал. В его сочинениях, учебниках и академических речах «горизонт» перестал быть экзотической вкраплением из чужого языка и стал нормальным русским термином. Лингвист Лидия Кутина, автор классических монографий о формировании языка русской науки, показала: именно через тексты Ломоносова десятки колеблющихся, полуприжившихся заимствований — «атмосфера», «барометр», «микроскоп», «формула», «пропорция», «минус», «диаметр» — получили постоянную прописку в русском языке. До него слово могло существовать в трёх орфографиях и пяти значениях. После него — становилось термином.
А как говорили до «горизонта»?
Самое интересное — чем русский человек обходился раньше. Язык, разумеется, не молчал о линии, где небо сходится с землёй: у этого явления были свои, домашние имена. Владимир Даль в своём словаре собрал целую коллекцию народных синонимов горизонта: «окоём» — то, что охватывает око; «овидь» — то, что видно (слово жило на Русском Севере); «небозём» и «небоскат» — место, где небо встречается с землёй; «закрой» — черта, за которой всё скрывается; «глазоём». Позже появился и книжный «кругозор» — калька с немецкого, которая в итоге выжила, но ушла в переносное значение.
Слова эти прекрасны, и легко представить альтернативную историю, в которой мы сегодня следим за солнцем, садящимся за окоём. Но у народных слов был изъян, фатальный для науки: они описывали видимую картинку, а не геометрическое понятие. «Овидь» — это то, что я вижу отсюда. А учёному нужен был горизонт как плоскость, как термин астрономии и геодезии, одинаковый в Петербурге и в Париже. Ломоносов, при всей своей любви к русскому корнеслову, понимал: там, где понятие международное, слово тоже должно быть международным. И «горизонт» победил.
«Градусник»: обратная операция.
Со словом «градусник» Ломоносов проделал ровно противоположный фокус — и вот его уже можно с куда большим основанием записать в актив учёного. Термометр был изобретением недавним, никакого древнего русского слова для него не существовало в принципе: прибор приехал в Россию вместе со своим иностранным именем. Говорили «термометр» — и большинству россиян это слово не говорило ничего.
Ломоносов поступил как инженер от лингвистики: взял латинский корень gradus — «шаг, ступень», который уже прижился в русском в виде «градуса», — и присоединил к нему исконный суффикс «-ник», тот самый, что в «чайнике» и «валенке». Получилось слово-гибрид: международное по содержанию, русское по устройству. «Градусник» звучал понятно любому грамотному человеку — прибор, который показывает градусы. Характерно, что язык в итоге развёл эти слова по регистрам: «термометр» остался в лаборатории, «градусник» ушёл в дом, под мышку к простуженному ребёнку. Двести семьдесят лет спустя мы всё ещё пользуемся этим разделением.
Метод: три пути к термину
За разрозненными примерами стоит система, и исследователи ломоносовского языка — от Виноградова до Кутиной — описывают её как продуманную стратегию из трёх ходов.
Ход первый: взять обычное русское слово и наделить его строгим научным смыслом. Так простонародные «опыт», «движение», «явление», «наблюдение», «частица» стали терминами физики. Слово «кислота» существовало в языке как обозначение вкуса — Ломоносов сделал его химическим понятием.
Ход второй: калькирование — перевод иностранного термина по частям. «Преломление лучей», «равновесие тел», «зажигательное стекло», «воздушный насос», «магнитная стрелка», «негашёная известь» — всё это ломоносовские кальки с латыни и немецкого, собранные из русских деталей.
Ход третий, крайний: прямое заимствование — но только там, где первые два не работают. «Атмосфера», «барометр», «эклиптика», «оптика», «периферия» остались иностранцами, потому что переводить их было бессмысленно.
В этом Ломоносов разошёлся со своим вечным оппонентом Тредиаковским, склонным к куда более радикальному пуризму, и с петровской практикой бездумного заимствования. Его позиция была срединной и потому победившей: русский язык, писал он в «Предисловии о пользе книг церковных», достаточно богат, чтобы выразить любую мысль, — но богатство не означает самоизоляции.
Что не прижилось
Справедливости ради: язык — стихия своевольная, и даже Ломоносову он подчинялся не всегда. Часть его терминов история отбраковала. Красивое «коловратное движение» проиграло «вращательному». Некоторые кальки показались потомкам тяжеловесными и были заменены. Это нормальная судьба любого языкового строителя: из сотни предложенных слов выживают десятки — но у Ломоносова процент выживаемости оказался феноменальным. Откройте школьный учебник физики: «опыт», «явление», «частица», «преломление», «равновесие», «кислота», «окружность», «горизонт», «атмосфера» — вы читаете словарь, собранный одним человеком в середине XVIII века.
Фундаментом под это словарное строительство легла «Российская грамматика» 1755 года — первая научная грамматика русского языка, и знаменитая теория «трёх штилей», разложившая языковые пласты по полочкам. Ломоносов строил не отдельные слова — он строил инфраструктуру, в которой у русской науки появилась возможность думать по-русски.
Спор длиной в триста лет.
История «градусника» и «горизонта» — на самом деле история вопроса, который не закрыт до сих пор: что делать языку, когда в жизнь врывается новое? Заимствовать? Переводить? Изобретать своё? В XVIII веке спорили о «горизонте» и «окоёме» — в XXI спорят о «гаджете», «дедлайне» и «каршеринге». И ломоносовский рецепт по-прежнему рабочий: не паниковать, не запрещать, не глотать всё подряд. Брать чужое, когда оно точнее. Строить своё, когда оно понятнее. И помнить, что язык, на котором нельзя писать учебник физики, — это язык без будущего.
Ломоносов доказал, что у русского языка будущее есть. Каждый раз, когда мы ставим ребёнку градусник и смотрим на закат за горизонтом, мы, сами того не зная, цитируем архангельского мужика, который однажды решил, что наука должна заговорить по-русски.
