Диагноз, перечеркнувший будущее
Первые грозные симптомы неизлечимой болезни проявились у Ленина весной 1922 года. Врачи поначалу списывали все на переутомление, запрещали работать и советовали взять отпуск. Но сам Ильич, по воспоминаниям современников, с мрачной прозорливостью предрекал: «Помяните мое слово, кончу параличом».
В мае случился первый удар с частичным параличом правых конечностей и нарушением речи, а в декабре — второй, лишивший его способности говорить и двигаться. Для деятельного, полного сил пятидесятилетнего человека — а Ленину было чуть больше пятидесяти — это стало катастрофой. Он не мог смириться с участью беспомощного узника собственного тела.
Пример Лафаргов
Идея добровольного ухода из жизни, когда тело становится тюрьмой для разума, не была для Ленина случайной. Как писала Надежда Крупская, он восхищался поступком Поля Лафарга — видного марксиста и зятя Карла Маркса, который в 1911 году вместе с женой принял цианистый калий, не желая быть обузой в старости.
«Если не можешь больше для партии работать, надо уметь посмотреть правде в глаза и умереть так, как Лафарги», — не раз повторял Ленин. Эти слова, сказанные в здравии, обрели страшный смысл, когда болезнь сделала его самого недееспособным.
Роковая просьба
Предположительно, 17 марта 1923 года Владимир Ильич попросил Надежду Крупскую отравить его. Об этом факте свидетельствует секретная записка, написанная Иосифом Сталиным Зиновьеву и Каменеву.
Текст записки, приведенный в книге Дмитрия Волкогонова «Ленин», гласит:
«Только что вызвала меня Надежда Константиновна и сообщила в секретном порядке, что Ильич в "ужасном" состоянии, с ним припадки, "не хочет, не может дольше жить и требует цианистого калия, обязательно"».
В той же записке Сталин указал, что Крупская «сообщила, что пробовала дать калий, но "не хватило выдержки"». Жена вождя признавалась, что сама не смогла довести дело до конца и теперь искала «поддержки Сталина».
Вопрос без ответа
Однако здесь историки сталкиваются с загадкой. 9 марта 1923 года — всего за восемь дней до предполагаемой просьбы — у Ленина произошел третий приступ: наступил паралич правой половины тела и резкое поражение речи. Волкогонов недоумевает: как Ленин, лишенный способности говорить, мог передать эту просьбу Надежде Константиновне?「Возможно, жестами」— предполагает автор.
В дневнике за 17 марта зафиксировано, что Ильич «хорошо пообедал», а позже, пытаясь высказать какую-то мысль, разнервничался так, что ему пришлось дать брома. Историк Борис Соколов считает, что в тот момент Ленина взволновала именно мысль о самоубийстве.
Чья это была инициатива?
История эта оставляет больше вопросов, чем ответов. Была ли просьба о яде — инициативой самого Ленина, который не мог смириться с беспомощностью? Или же Крупская, видя невыносимые страдания мужа, сама решила прервать его мучения и лишь приписала эту просьбу ему?
То, что Крупская «пробовала дать калий, но не хватило выдержки», говорит о многом. Женщина, которую современники часто изображали бесцветной и безвольной, оказалась способной на поступок, требующий невероятной внутренней силы. И одновременно — на слабость, на неспособность переступить последнюю черту.
Сталин, как известно, яд не дал. Ленин прожил еще почти год и умер 21 января 1924 года. Официальная причина — прогрессирующий атеросклероз сосудов головного мозга. Но вопрос о том, была ли смерть естественной, до сих пор не дает покоя историкам.
Эпилог
История с просьбой о яде — это не просто криминальная загадка. Это трагедия человеческих отношений на фоне исторической драмы. Крупская, которую многие историки несправедливо считали лишь придатком к гению Ленина, в этой истории предстает живым человеком — любящей женой, готовой на убийство из сострадания, и одновременно слабой женщиной, не сумевшей довести задуманное до конца.
А сам Ленин, великий вождь мирового пролетариата, оказывается перед нами в образе парализованного, лишенного речи человека, который может объясняться лишь жестами — и который боится не смерти, а бессмысленного существования.
В этой истории нет однозначных ответов. Есть лишь человеческая боль, отчаяние и попытка сохранить достоинство там, где медицина уже бессильна. И, возможно, именно в этом — ее подлинный исторический смысл.
