Если всмотреться в портрет Пушкина кисти Ореста Кипренского, написанный в 1827 году, можно заметить деталь, которая сегодня кажется почти эпатажной: ухоженные пальцы и длинный, холёный ноготь на мизинце. Поэт, который дрался на дуэлях, боксом увлекался и ходил с железной тростью, вдруг бережно отращивает ноготь и, по свидетельствам современников, панически боится его сломать. В чём здесь дело — в моде, в суеверии или в чём-то куда более серьёзном?
Мода, которая говорила громче слов
Начнём с простого. В первой половине XIX века длинный ноготь на мизинце у мужчины был не причудой, а вполне читаемым социальным сигналом. Это сегодня маникюр — дело личное. Тогда всё обстояло иначе. Ноготь такой длины физически мешал бы работать руками. А значит, его обладатель демонстративно заявлял: я не крестьянин, не мастеровой, я не зарабатываю на жизнь трудом. Это был маркер праздного аристократа, человека, которому физический труд чужд по определению .
Пушкин, при всей своей мятежности, был плоть от плоти своего сословия. Он следил за собой с тщательностью, которая иным современникам казалась почти женственной. Известно, что он гордился белыми и ровными зубами, ежедневно укладывал кудри помадой на медвежьем жире и вообще был тем ещё франтом . Длинный ноготь вписывался в этот культ ухоженности. Но одной модой сыт не будешь.
Прагматика: сургуч, страницы и наперсток
Вторая причина куда прозаичнее. В эпоху, когда конверты были редкостью, а книги часто продавались с неразрезанными страницами, ноготь выполнял функцию инструмента. Им удобно было вскрывать восковые печати на письмах, поддевать и разрезать плотную бумагу . Мелочь? Возможно. Но из таких мелочей и складывается повседневность.
Интереснее другое. Пушкин не просто отращивал ноготь — он его берёг. По воспоминаниям современников, поэт настолько боялся сломать своё «украшение», что надевал на мизинец специальный золотой наперсток-чехольчик. Делал он это и в поездках, и, по некоторым свидетельствам, даже во сне . Такая тревожная забота о ногте наводит на мысль, что дело не только в моде и не только в удобстве. Здесь явно присутствовал какой-то личный, почти суеверный смысл.
Масонский след: знак для своих
Самая громкая версия объясняет всё просто: Пушкин был масоном, а длинный ноготь на мизинце служил опознавательным знаком для «своих» . Логика такая: в 1821 году поэт действительно записал в дневнике, что «был принят в масоны» в кишинёвской ложе «Овидий» . Члены братства, по этой версии, метили себя особым образом, чтобы узнавать друг друга в светской толпе.
Однако здесь историки советуют не спешить. Проблема в том, что документов, подтверждающих полноценное членство Пушкина в ложе, не обнаружено. Кишинёвская ложа «Овидий» была учреждена в июле 1821 года, а Пушкин записал о своём «принятии» в мае — то есть до её официального открытия. Исследователи предполагают, что его могли принять в число «профанов» — своего рода кандидатов, так и не прошедших полное посвящение, либо ложа попросту не успела развернуть полноценную работу . Был ли ноготь знаком принадлежности к братству или просто совпадением с общей модой — вопрос открытый. Но то, что сам Пушкин верил в свою причастность к масонству и, возможно, дорожил этим внешним атрибутом, сомнений не вызывает.
Суеверие как образ жизни
И всё же, думается, главный ключ к разгадке лежит не в масонских ложах и не в сословных условностях. Пушкин был человеком до чрезвычайности суеверным. Он боялся просыпанной соли, не садился за стол, если за ним собиралось тринадцать человек, откладывал отъезд, если случайно пролил масло . В этой системе координат длинный ноготь мог быть не просто украшением, а оберегом, талисманом, который защищает своего владельца от сглаза и несчастий .
Именно поэтому он берёг его с таким исступлением. Сломать ноготь означало для него не просто испортить внешность — это значило разрушить защиту, навлечь беду. Золотой наперсток на мизинце становится понятен: это не каприз франта, а ритуальный предмет, часть личной магии, в которую поэт верил едва ли не сильнее, чем в собственные стихи.
Заключение
Портрет Кипренского запечатлел Пушкина в момент, когда все эти смыслы — сословный, бытовой, мистический — сплелись в одной маленькой детали. Мы можем сколько угодно искать рациональные объяснения, но, вероятно, истина в том, что их не одно. Длинный ноготь был и знаком аристократической праздности, и удобным инструментом, и возможным масонским атрибутом, и личным оберегом. Пушкин жил в мире, где вещи редко имели одно значение. Он сам был соткан из противоречий: бретёр и франт, гений и суеверный ребёнок, автор «Евгения Онегина» и человек, который верил в предсказание старого грека о «белой голове».
Когда Вяземский после смерти поэта положил в его гроб перчатку — знак масонского прощания, — это был жест, обращённый к той стороне жизни Пушкина, которую мы никогда не узнаем до конца . Ноготь на мизинце был такой же деталью: маленькой, нелепой на сторонний взгляд, но исполненной смысла для того, кто его носил. И, возможно, именно в этой нелепости — весь Пушкин.
