История эта звучит как анекдот из серии «чем только не занимались в СССР»: самолёты кружат над высочайшими ледниками Средней Азии и высыпают на девственно белый лёд тонны чёрного порошка. Не для маскировки, не по ошибке — по научной программе, с расчётами и отчётами. В популярных пересказах фигурирует «краска», и с этого уточнения придётся начать: красили ледники не краской. Но сама затея была совершенно реальной, имела серьёзное экономическое обоснование и оставила след в истории советской гляциологии.
Не краска, а угольная пыль
Первым делом — фактчекинг заголовка, под которым эта история гуляет по интернету. Никакой краски в вёдрах и цистернах не было: с самолётов рассеивали тёмные порошки — прежде всего угольную пыль, а также золу и шлаковую крошку. «Краска» — позднейшее украшательство пересказчиков, потому что суть операции действительно сводилась к покраске: белую поверхность ледника требовалось сделать тёмной.
Физика здесь школьная. Чистый снег отражает до 80–90 процентов солнечной радиации — у него высокое альбедо, как говорят климатологи. Загрязнённый лёд отражает вдвое-втрое меньше, а зачернённая поверхность жадно поглощает солнце и тает на глазах. Академик Владимир Котляков, патриарх отечественной гляциологии, в своих работах о снежно-ледовом покрове Земли не раз объяснял этот механизм: тонкий слой тёмных частиц способен ускорить таяние в разы. Советские учёные ничего не открывали заново — эффект грязного снега известен любому дворнику, посыпавшему лёд золой. Новизна была в масштабе замысла.
Хлопок просит пить
Теперь — зачем. Ответ упирается в главное слово среднеазиатской экономики XX века: хлопок. Поливное земледелие Узбекистана и Таджикистана целиком зависело от стока Амударьи и Сырдарьи, а эти реки, в свою очередь, питаются талыми водами памирских и тянь-шаньских ледников и снежников. Ледники Памира — и прежде всего гигант Федченко длиной в семь с лишним десятков километров, крупнейший ледник страны, — работали естественными водонапорными башнями региона.
Но у этой водонапорной башни был неудобный характер. В прохладное облачное лето ледники таяли слабо — и реки мелели ровно тогда, когда изнывающим полям вода была нужнее всего. Засушливые маловодные годы били по планам хлопкозаготовок больнее любых вредителей. И у планировщиков родилась соблазнительная мысль: а нельзя ли открывать этот высокогорный кран по требованию? Зачернить ледник в маловодный год — усилить таяние — добавить рекам воды — спасти урожай. Ледник представлялся не памятником природы, а складом замороженной воды, которую жалко держать под замком.
Идея прекрасно ложилась в дух эпохи «преобразования природы». Это было время, когда всерьёз проектировали поворот сибирских рек в Среднюю Азию, обсуждали плотину через Берингов пролив и сведение арктических льдов. На этом фоне припудрить ледник угольной пылью выглядело затеей скромной, почти ювелирной.
Как это делали
От замысла перешли к делу в конце 1950-х — 1960-е годы. Опыты вели гляциологи и гидрометеорологи — головную роль играли среднеазиатские научные учреждения гидрометслужбы в Ташкенте вместе с академическими институтами; полигонами служили ледники Тянь-Шаня и Памира. Методика отрабатывалась постепенно: сначала чернили небольшие опытные площадки вручную, замеряя таяние на обработанных и контрольных участках, затем перешли к авиации — только самолёт мог накрыть порошком сколько-нибудь значимую площадь в высокогорье, куда не ведут дороги.
Результаты замеров, публиковавшиеся в специальной литературе — в том числе в выпусках «Материалов гляциологических исследований», издававшихся Институтом географии Академии наук, — подтверждали: физика не подвела. Зачернённые участки таяли заметно интенсивнее контрольных — прибавка стока с обработанной поверхности в удачных опытах измерялась десятками процентов. Вода действительно прибывала. Казалось, вот он — управляемый кран: подгадать засушливый год, поднять эскадрилью, и хлопок напоён.
Почему кран закрыли
Однако чем дальше шли эксперименты, тем яснее проступали три неприятных обстоятельства.
Первое — экономика. Ледники огромны, а слой пыли должен быть распределён равномерно: насыпешь толсто — и порошок сам начнёт работать теплоизолятором, экранируя лёд от солнца (этот парадокс гляциологам хорошо известен по естественным моренным чехлам: ледник, укрытый толстым слоем камней, тает медленнее голого). Значит, сыпать нужно тонко, аккуратно и на колоссальных площадях. Стоимость лётного часа в высокогорье, тонны угольной пыли, доставленной к аэродромам, — всё это складывалось в суммы, при которых «дополнительная» вода выходила золотой.
Второе — капризы погоды. Первый же снегопад хоронил всю работу под свежим белым покрывалом, и альбедо возвращалось к исходному. В высокогорьях Памира снег может пойти в любой летний месяц. Получалось, что дорогостоящий эффект живёт от снегопада до снегопада, а планировать водность реки на сезон вперёд по-прежнему невозможно.
Третье — и самое серьёзное — вопрос, который со временем зазвучал в полный голос: а что мы, собственно, делаем с ледником? Усиленное таяние — это расход многовекового запаса. Вода, добытая зачернением в этом году, — это вода, отнятая у будущих десятилетий. Ледник — не самовосполняющийся склад: он живёт балансом накопления и расхода, и систематическое подстёгивание таяния означало бы проедание неприкосновенного запаса всей Средней Азии. Гляциологи, десятилетиями наблюдавшие за ледником Федченко (обсерватория на нём работала с 1930-х годов), видели, что памирские льды и без всякой угольной пыли не благоденствуют. К 1970-м годам скепсис учёных, экономические расчёты и здравый смысл сошлись в одной точке: программу тихо свернули. Ни в какую регулярную практику зачернение ледников так и не превратилось — оно осталось серией экспериментов, любопытных, добросовестно измеренных и признанных бесперспективными.
Эксперимент, который поставила сама жизнь
У этой истории есть ироничный эпилог. Спустя полвека проблема развернулась на сто восемьдесят градусов. Сегодня гляциологи бьют тревогу не из-за того, что ледники тают слишком медленно, — а из-за того, что они тают слишком быстро. И один из виновников — тот самый механизм, который советские учёные пытались приручить: тёмные частицы на льду. Только теперь их никто не рассеивает специально — сажа от промышленности, транспорта и пожаров, пыль иссохших равнин (в том числе со дна погибшего Арала) сами долетают до высокогорий и снижают альбедо снегов. Чёрный углерод на ледниках — одна из горячих тем современной климатологии, и работы по загрязнению снежного покрова Азии по существу изучают тот же эффект, что измеряли на опытных площадках Памира шестьдесят с лишним лет назад. Советские эксперименты, при всей их утилитарной цели, дали науке редкий материал: контролируемые полевые данные о том, как именно загрязнение разгоняет таяние. Сегодня на них смотрят как на невольное предвидение.
А среднеазиатская вода тем временем стала вопросом не урожайности, а выживания: по оценкам гляциологов, ледники региона за последние полвека потеряли значительную часть площади и объёма, и идея «подстегнуть таяние» ныне звучит примерно как предложение поджечь дом, чтобы согреться.
