Эта история звучит как страшная сказка, которую рассказывают, чтобы напугать детей. Но она жила в памяти уральских казаков столетиями, обрастала деталями, находила подтверждение у Пушкина и обрастала культом женщины, которая, по преданию, положила ей конец. Речь о обычае, который приписывают яицким казакам: уходя в поход, убивать своих жён. Причём не из ненависти и не в припадке ярости, а по расчёту, который в тех условиях казался им милосердием.
Две версии, с которых всё начинается
Чтобы понять, откуда взялся этот обычай, нужно сначала разобраться, откуда взялись сами яицкие казаки. Здесь есть документальная история и есть предание, и они расходятся почти на два столетия.
Согласно исторической версии, в конце XVI века несколько сотен волжских и донских казаков, возможно, под началом атамана Матвея Мещеряка, пробились в земли Ногайской Орды и закрепились на реке Яик, ныне Урал. Оказавшись в кольце враждебных кочевых племён, они уже в 1591 году присягнули Москве, получив статус служилого сословия и защиту в обмен на охрану границ .
Но сами казаки рассказывали другую историю. Предание, записанное в XVIII веке со слов атамана Ильи Меркурьева, уводило их корни в 1396 год, во времена Тамерлана. Именно в этом предании и появляется тот самый обычай. Казаки той поры, гласит оно, не стремились обзаводиться постоянными семьями. Жён они брали из соседних тюркских племён. А отправляясь в поход, убивали их .
Логика, в которой убийство называли жалостью
Мотивы, которые приписывают этому обычаю, на первый взгляд кажутся взаимоисключающими. Но в контексте жизни на границе они сходятся в одну страшную точку.
Первый мотив — страх. Казаки уходили в поход, оставляя свои хутора без защиты. Если в их отсутствие налетал враг, женщины попадали в плен. А плен у кочевников означал не просто неволю. Это было то, что страшнее смерти: насилие, унижение, продажа в рабство. Убить жену перед уходом означало избавить её от этой участи . В этом смысле казаки действительно говорили себе, что убивают из жалости.
Второй мотив — практический, и он звучит куда менее благородно. В походе можно было захватить новую пленницу, моложе и красивее. Старая жена становилась обузой . Предание не пытается это скрыть или облагородить. Оно просто фиксирует: так было.
Александр Пушкин, работавший с архивами для «Истории Пугачёва», знал эту легенду и отнёсся к ней серьёзно. В его записи обычай выглядит ещё жёстче: казаки «положили между собой убивать приживаемых детей, а жён бросать при выступлении в новый поход» . То есть под удар попадали не только жёны, но и потомство.
Василий Гугня и женщина, которую не убили
Перелом в предании связан с именем атамана Василия Гугни. О его происхождении спорят до сих пор: одни называют его донским казаком, другие — новгородским ушкуйником, речным разбойником . Но все версии сходятся в одном.
Гугня полюбил свою пленницу, ногайскую девушку. Когда пришло время выступать в поход и обычай требовал убить её, он не смог. Он оставил её живой. И другие казаки, глядя на атамана, тоже отступили от жестокого закона .
Эта женщина вошла в память уральских казаков как «бабушка Гугниха». Её почитали особенно сильно казачки. Они ставили за неё свечи в церквях, благодарили за то, что она смягчила нравы их мужей . Пушкин отметил, что уральские казаки на пирах пили «за здоровье бабушки Гугнихи» . Это удивительная деталь: женщина, которая сама была пленницей, стала символом того, что жестокость можно остановить.
Было ли это на самом деле
Здесь нужно быть честным до конца. Прямых исторических доказательств того, что обычай существовал массово и повсеместно, у нас нет. Документы XVI–XVII веков не фиксируют подобной практики как системы. Мы имеем дело с преданием, записанным через столетия после описываемых событий .
Но это не значит, что предание лжёт. Оно могло вырасти из реальных эпизодов, которые случались в экстремальных условиях пограничья. Исследователи проводят параллели с другими народами, жившими в постоянном окружении врагов. У чукчей, например, существовал обычай, по которому женщина при приближении врага должна была покончить с собой, чтобы не достаться захватчикам . Логика выживания в условиях, где жизнь человека стоила немного, порождала чудовищные нормы.
Скорее всего, предание о Гугне — это этиологический миф, то есть история, призванная объяснить, почему казаки перестали жить холостой вольницей и перешли к оседлой семейной жизни. Гугня и его жена становятся точкой перелома: от жестокости к быту, от набегов к хозяйству . Но сам факт, что этот миф оказался нужен, что его рассказывали и что женщины ставили свечи за женщину, которую когда-то пощадили, говорит о многом. Он говорит о том, что память об этой жестокости была жива, и её нужно было как-то примирить с собой.
Что осталось от этой истории
Для «Русской семерки» этот сюжет интересен не экзотикой жестокости. Он интересен тем, как люди, поставленные в невозможные условия, создают мораль, которая оправдывает невозможное. Убийство жены называли жалостью. Отказ от убийства стал подвигом любви. И в центре этого клубка — женщина, чьё имя мы не знаем, но чью память хранили веками.
Бабушка Гугниха не была святой в церковном смысле. Она была пленницей, взятой в набеге. Но она стала символом того, что даже в мире, где всё решает сила, можно остановиться. Остановиться и не убить. Это немного. Но для тех, кто жил по законам, которые мы сегодня называем варварскими, это было началом чего-то другого.
