Любой, кто вырос в СССР, помнит этот рефлекс. В автобусе открыли форточку — кто-то немедленно потребует закрыть. Ребенок сел на пол — «застудишься». Мокрая голова на улице — верный отит. В поликлинике врач, не моргнув, писал в карте причину болезни: «переохлаждение». Иностранцы, попадавшие в Советский Союз, описывали это как национальную особенность — народ, не боящийся морозов, панически боится движения воздуха в комнате. Объяснение у этой странности есть, и оно не про характер, а про историю медицины.
Слово, в котором все сказано
Начать стоит с языка. «Простуда» — от «студить», «стужа». В русском языке сама болезнь названа по ее предполагаемой причине: ты простудился, то есть тебя простудило. По Фасмеру, слово восходит к общеславянскому корню, и аналоги есть в других славянских языках. В английском cold — тоже «холод», в немецком Erkältung — от kalt. Идея, что болезнь приходит от холода, не русская, она общеевропейская и очень древняя. Но в русском она закреплена не только в существительном, а и в целом ряду глаголов — «продуло», «просквозило», «надуло» — где действующим лицом становится ветер. Язык сохранил картину мира, в которой болезнь вдувается в человека снаружи.
Картине этой больше двух тысяч лет. Гиппократовский трактат «О воздухах, водах и местностях» прямо связывает болезни с ветрами и климатом. Вся допастеровская медицина объясняла заразу «миазмами» — дурным воздухом от болот, гниения, скученности. Отсюда и слово «малярия», «плохой воздух» по-итальянски. Если болезнь живет в воздухе, то движущийся воздух опаснее стоячего — логика, которая ведет прямо к страху перед сквозняком.
Гигиена пришла в Россию с воздухом, а не с микробом
Здесь начинается собственно русская часть истории. Научная гигиена как дисциплина пришла в Россию во второй половине XIX века из Мюнхена, от Макса Петтенкофера. Петтенкофер был крупнейшим гигиенистом эпохи и убежденным противником микробной теории — настолько, что в 1892 году публично выпил культуру холерного вибриона, чтобы доказать: микроб без «почвы» бессилен. Он выжил и считал, что прав. Его интересовали вентиляция, отопление, влажность, температура в жилище — среда, а не возбудитель.
Основатель русской гигиенической школы Федор Эрисман учился именно у Петтенкофера. Кафедры гигиены в российских университетах, санитарные обследования фабрик, нормы на кубатуру воздуха в казармах и школах — все это строилось на средовой логике. Микробная теория Пастера и Коха в Россию, конечно, пришла, и Мечников с Гамалеей сделали ее своей. Но она заняла место в бактериологии, в борьбе с эпидемиями. Повседневная же гигиена, та, что про жилье и быт, осталась в наследство от Петтенкофера с его воздухом, сквозняками и охлаждением.
Советская медицина: лечить среду
Советская система здравоохранения, построенная Николаем Семашко, ставила во главу угла профилактику. Это была ее сильная сторона и ее слава. Но профилактика в условиях бедности и нехватки лекарств — это в первую очередь работа со средой и поведением: режим, питание, закаливание, проветривание по расписанию. Идея «закаливания» — обливаний, обтираний, хождения босиком — стала государственной: пионерлагеря, физкультурные нормы, детские сады. А закаливание само по себе построено на той же посылке, что и страх сквозняка: холод опасен, и от него нужно либо прятаться, либо специально тренировать организм.
К этому добавилась отечественная физиология. Павловская теория нервизма объясняла многое через рефлексы, и охлаждение кожи — особенно стоп и спины — рассматривалось как рефлекторный пусковой фактор болезни. В советских учебниках и методичках «переохлаждение» прочно закрепилось как этиологический фактор простудных заболеваний, ангины, отита, радикулита. Врач, писавший это в карте, не был неучем — он следовал учебнику.
А что микробы
Микробы советский человек знал.
«Мойте руки перед едой» — один из самых тиражируемых плакатов страны, санпросвет работал исправно, и успехи в борьбе с инфекциями были настоящими: тиф, холера, малярия на большей части территории были побеждены к 1950-м. Но микроб — абстракция. Его не видно, он не ощущается, а после появления пенициллина и сульфаниламидов он казался еще и управляемым: заболел — выпишут. Сквозняк, напротив, ощущается кожей, тут и сейчас, и от него нет таблетки. Психологи называют это доступностью: человек боится того, что может представить. Советский человек не представлял себе риновирус — вирусы вообще были открыты Ивановским в 1892 году, а риновирусы выделены только в 1956-м. Зато он прекрасно представлял себе струю холодного воздуха из щели между рамами.
Добавьте быт. Коммуналки, щелястые рамы, которые заклеивали газетными полосками, батареи, топившие как попало, общественный транспорт с открытыми форточками зимой. Сквозняк был не метафорой, а постоянным обстоятельством жизни, и ссора из-за форточки — ежедневной коммунальной реальностью.
Что говорит наука сейчас
Самое любопытное, что советская бабушка была не так уж неправа. В медицине XX века долго господствовала точка зрения, что холод к простуде отношения не имеет. Классический эксперимент 1968 года: добровольцев в техасской тюрьме заражали риновирусом и держали в холоде — заболеваемость не выросла. Из этого сделали вывод, что «продуло» — суеверие.
В 2005 году Рон Эклс из Кардиффского центра изучения простуды провел другой опыт: одной группе студентов на двадцать минут опускали ноги в холодную воду, другой — нет. В следующие дни в «охлажденной» группе простудные симптомы появились заметно чаще. Объяснение Эклса: охлаждение кожи вызывает рефлекторное сужение сосудов в носу, падает местный иммунитет, и уже сидящий в носоглотке вирус получает шанс. То есть холод не причина, а спусковой крючок — ровно то, что говорила павловская физиология.
В 2015 году группа Йельского университета показала еще одну сторону: риновирус активнее размножается при 33 градусах, то есть при температуре охлажденной носовой полости, чем при 37. Ничего революционного с тех пор не опубликовано, и картина устоялась: вирус нужен обязательно, а холод помогает ему. Сквозняк сам по себе здорового человека не заразит, но «продуло» — не полная чушь.
