Святцы как главный ориентир
Основой для выбора имени в дореволюционной России служил православный календарь. Священник, следуя церковным правилам, нарекал младенца в честь святого, память которого приходилась на день рождения или крещения. Эта практика была повсеместной, но у казаков она обрела свои особенности.
Пожелания родителей тоже учитывались, хотя и не всегда совпадали с волей священника. Кубанские старожилы вспоминали: «Када рождался хто-ныбудь, то заглядалы у Святки. А там на ций дэнь стоить постылэ имя, а родытэлы ни хотилы цёго имены и давалы на лапу попу, шоп назвал по-другому» . Так что определённая свобода выбора существовала — в пределах разрешённого.
Главным же ориентиром служила семейная традиция. Первенца-сына было принято называть в честь деда по отцу. Отсюда характерная для казачьих родов «чехарда» имён: Иваны Григорьевичи сменялись Григориями Ивановичами, Степаны Фёдоровичи — Фёдорами Степановичами . Младшие дети получали имена в честь уважаемых родственников или станичников, что постепенно сформировало довольно узкий круг популярных имён.
Что носили казаки на самом деле
Переписи XVII–XVIII веков дают ясную картину. Наиболее распространёнными мужскими именами были Иван, Григорий, Василий, Фёдор, Семён, Степан, Андрей, Михаил и Пётр . Эта девятка покрывала значительную часть казачьего населения. Женские имена изучены хуже, поскольку женщины реже упоминались в документах, но и здесь картина определённая: Мария, Екатерина, Ефросинья, Прасковья .
Любопытные данные даёт первая кубанская перепись казаков-переселенцев 1794 года. Среди почти 6500 казаков более 70% носили одно из двенадцати наиболее частых имён. Лидировал Иван — 1164 человека, за ним шли Григорий (447), Фёдор (424) и Василий (421). А вот имя Георгий, например, встречалось лишь шесть раз, причём только в форме Юрий .
При этом казаки активно использовали мирские имена, напоминавшие прозвища. В документах XVII–XVIII веков они нередко шли следом за календарными: Андрей Дружина Карпов сын, Гринька Бык Павлов сын, Иван Тишина Тимошин . Лингвист Леонид Щетинин, автор работы «Русские имена» (1972), отметил и другую черту донской антропонимии — необычайную вариативность церковных имён. Ивана могли называть Ивашкой, Иванкой, Иванчиком или Иванцом, Михаила — Мишкой, Мишухой, Мишуткой или Михалем .
Исследователь Алоис Назаров в статье об ономастике уральских казаков, опубликованной в алматинском журнале «Вопросы антропонимики» (2003), насчитал у имени Семён шесть производных: Семенка, Сенка, Сенко, Семенко, Семка и Сенька. От каждого из этих вариантов впоследствии образовывались отдельные фамилии .
Княжеское — значит чужое
Теперь о главном. Если говорить об именах, которых казаки избегали, то это три взаимосвязанные группы: родовые антропонимы Рюриковичей, княжеские имена восточнославянского происхождения, вошедшие в святцы позже остальных, и скандинавские имена, распространённые среди русской элиты со времён призвания варягов .
К первой группе относятся Рюрик, Олег, Ольга, Игорь и Глеб — варяжские по происхождению имена, выделенные по династическому признаку. Вторая группа — Всеволод, Владимир, Ярополк, Святополк и всевозможные «Славы»: Ярослав, Изяслав. Третья — Аскольд, Рогволд, Тур .
Историк Владимир Пукиш объясняет это просто: в казачьей среде эти имена не прижились потому, что не были освящены церковью в качестве имён святых — по крайней мере, до определённого времени. Славянские имена стали возвращаться в русский именослов лишь около ста лет назад. Но не так было 350 лет назад в Запорожье, поэтому не было среди казаков Святославов и Игорей .
Однако здесь есть нюанс, который Пукиш оговаривает: Владимиры всё же встречались, потому что это имя уже было включено в святцы. Правда, редкость их поразительна — среди почти 6500 казаков переписи 1794 года всего двое. Борисов, самого первого славянского имени, признанного православной церковью, — восемь .
Почему это было важно
Запрет на княжеские имена — не просто вопрос моды или церковных правил. Это вопрос идентичности. Казачество формировалось как вольное сообщество, противопоставлявшее себя центральной власти, боярству, княжеским родам. Назвать сына Владимиром или Ярополком значило наречь его в честь врага, поставить под сомнение саму идею казачьей вольницы .
Владимир Пукиш связывает это с более широким процессом: уже в XIII веке у восточных славян христианские имена начинают интенсивно вытеснять исконные, славянские. У западных и южных славян старославянские имена сохранились вплоть до наших дней, у русских же они стали возрождаться лишь чуть более ста лет назад . Казаки, оказавшиеся на периферии этого процесса, сохраняли архаичную модель имянаречения дольше других.
Исследователи кубанской лингвокультуры отмечают, что сфера «свой — чужой» исторически включала личные имена, которые выполняли функцию культурно-этнического маркера. У черноморских казаков эта оппозиция реализована в таких именах, как Василь Литвин, Грицько Лях, Фэдир Грек — второй компонент указывает на инородность человека . Но если для пришлых людей имя служило маркером «чужого», то для казачьих детей оно должно было маркировать «своего». Княжеские имена в эту систему не вписывались.
Что было вместо
Вместо запретных имён казаки использовали плотный, устойчивый набор, воспроизводящийся из поколения в поколение. Этот набор выполнял двойную функцию: с одной стороны, он связывал ребёнка с родом через имена предков, с другой — отделял казачью общину от внешнего мира с его князьями, боярами и «чужой» знатью.
Даже редкие имена, встречавшиеся в станицах, оставались в рамках этой системы. Никандр, Агафон, Харлампий — они не были княжескими, не несли варяжского отпечатка, не напоминали о Рюриковичах . Это были имена святых, имена, которые мог носить любой казак, не рискуя быть заподозренным в симпатиях к «неправильной» власти.
Кубанская традиция, воспринявшая запорожскую как исконную, пополнилась новыми именами. Формирование этой вторичной лингвокультуры происходило значительно позднее — в конце XVIII века, поэтому влияние официальной церковной традиции оказалось сильнее. Частотность имён имела прямую зависимость от количества святых, носящих одно имя. Высокочастотными оказались Николай, Алексей, Иван, Пётр .
Перепись 1794 года даёт яркую картину: среди казаков, прибывших на Кубань, было 145 мужских имён, но более 70% носителей приходилось на двенадцать из них. Женских имён зафиксировано лишь 18, в том числе по пять Екатерин и Марий, по четыре Параскевы и Ефросиньи .
Что это говорит о казаках
История с запретными именами — это не просто курьёз из области ономастики. Это окно в мир, где имя было не украшением и не данью моде, а инструментом социальной навигации. Казак, называя сына Иваном или Григорием, делал его своим — вписывал в род, в станицу, в общину. Казак, который назвал бы сына Игорем или Олегом, сделал бы его чужим — отдал бы его тем, против кого казачество веками выстраивало свою идентичность.
Спустя столетия мы называем детей Владимирами и Игорями, не задумываясь о том, что триста лет назад казак скорее дал бы сыну имя Иван или Григорий, чем Святослав или Олег. И это не потому, что казаки были невежественны или ограничены. А потому, что они точно знали, кем были — и кем не хотели быть.
