Устоявшийся образ чукчи — замкнутый оленевод в чуме, который женится исключительно на чукчанке. Реальность, зафиксированная этнографами конца XIX — начала XX века, была куда сложнее и местами неожиданнее. Чукчи охотно вступали в смешанные браки, а для некоторых русских женщин брак с «инородцем» оказывался не экзотическим выбором, а единственным способом выжить в суровых условиях Колымы. Владимир Тан-Богораз, проживший среди чукчей несколько лет и оставивший подробные описания их быта, насчитал два-три десятка семей, где мужьями были чукчи, а женами — русские женщины или обрусевшие чукчанки с русской внешностью и русскими привычками . Что стояло за этими браками и каково было в них женщине?
Бедность, которая вела к чукче
Тан-Богораз отметил важную деталь: практически все русские женщины, вышедшие замуж за чукчей, происходили из бедных семей . На Колыме русские рыбаки жили в лесотундре, в теплых избах, но их хозяйство было уязвимым. Чукчи же, владевшие оленьими стадами, воспринимались как люди с достатком. За невесту «похуже» платили одного-двух убитых оленей — то есть просто мясо. За красавицу цена доходила до двадцати-тридцати живых оленей . Для голодающей русской семьи это была сделка, которая спасала всех.
Сам брак при этом не обязательно был насилием. Этнограф замечал, что чукчи умели добиваться расположения русских девушек — добротой, открытостью, простодушием и подарками . В условиях, где выживание depended от того, найдется ли завтра еда, эти качества значили немало. Но за ними стояла и другая сторона: русская невеста в чукотском хозяйстве считалась плохой работницей.
Неповоротливая в мехах
Это звучит обидно, но имеет простое объяснение. Русская девушка, впервые надевшая непривычную меховую одежду, становилась неповоротливой и беспомощной. Она не умела выбить на морозе внутренний полог чума, на который намерзал иней — не было ни сноровки, ни терпения. Стирка, обслуживание животных, работа по хозяйству в тундре требовали навыков, которых у городской или рыбацкой девушки просто не было . Первые месяцы были особенно тяжелыми: холод, непривычная еда, отсутствие привычного быта.
Ситуация усугублялась отношением окружающих. Брак с чукчей в русской среде часто считался унижением. Женщин называли «женой дикаря», над ними издевались, и отношения с прежними подругами и родней становились натянутыми . Молодая жена тосковала, плакала, плохо себя чувствовала. И это было не просто психологическое состояние — это была реальная социальная изоляция.
Что происходило с тоской
Любопытная деталь, которую фиксирует Тан-Богораз: если русская жена начинала сильно тосковать, чукотский муж приглашал колдунью. Та читала над женщиной заклинания, которые должны были «отогнать дурные мысли» . Русские православные женщины после такого обряда говорили, что колдунья «забрала у них русскую душу». Это, разумеется, не медицинская помощь в современном смысле. Но в логике традиционной культуры это был способ справиться с тем, что мы сегодня назвали бы депрессией или культурным шоком. Обряд давал женщине объяснение её состояния и ритуал перехода в новое качество.
Тяжелее, чем чукчанке?
Вопрос о том, кому было тяжелее — русской жене или чукчанке, — не имеет простого ответа. С одной стороны, русская женщина попадала в среду, где её навыки не ценились, а социальный статус был низким. С другой — положение чукотских женщин в семье тоже не было идиллическим. Исследования показывают, что у оленных чукчей женщины не только трудились наравне с мужчинами, но зачастую выполняли гораздо больший объем работы, осваивая и мужские обязанности. Когда пастух возвращался после суток с оленями, его переодевали, кормили, и он сразу ложился спать. Женщина, вернувшаяся вместе с ним, сначала готовила ему еду, а затем принималась за остальные хозяйственные дела .
При этом в семьях простых чукчей женщины участвовали в обсуждении хозяйственных и общественных вопросов наряду с мужчинами . Так что абсолютной подчиненности не было. Но и равенства в современном смысле — тоже.
Брак как социальный институт, а не только постель
Разговор о русских женах чукчей будет неполным без упоминания обычая, который этнографы называют «товариществом по жене» (н'эвтумгын). Каждый женатый мужчина мог предоставить другому мужчине право вступить в сексуальные отношения со своей женой. Отказ воспринимался как серьезное оскорбление. Приняв «дар», мужчина спустя время должен был ответить тем же . Советская этнография долго трактовала это как пережиток группового брака, но современные исследования показывают: это был способ создания родства. «Товарищи по жене» становились родственниками, обязанными друг другу материальной и моральной поддержкой. В условиях тундры, где одна семья не могла выжить без связей с другими, это была социальная технология, а не распущенность .
Показательно, что Тан-Богоразу чукчи не предлагали «гостеприимной проституции», но часто просили вступить с ними в н'эвтумгын, зная, что у него есть русская жена . То есть интересовала их не разовая связь, а именно установление долговременного союза.
Что оставалось после
Тан-Богораз встретил женщину, которая хвасталась: «русские на Колыме голодают, а наша еда вокруг нас сама ходит» . В этой фразе — вся суть. Брак с чукчей давал русской женщине доступ к пище, которой не было у её прежней среды. Но цена была высокой: работа на холоде без выходных, чужая культура, презрение своих. Те, кто выдерживал, адаптировались. Этнограф отмечал, что русские довольно быстро привыкали к условиям, впрягались в хозяйство и терпели холод.
Эта история — не о «дикарях» и не о «жертвах». Это история о том, как границы между культурами проходили через тела женщин, и о том, что выживание в Арктике требовало от людей гибкости, которую сегодня трудно представить. Чукчи брали русских жен не из экзотического каприза, а потому что это укрепляло связи с русским населением. Русские женщины шли за них не из любви к приключениям, а потому что альтернативой был голод. И в этой прагматике было больше человеческого, чем в любом романтическом мифе о «жене дикаря».
