В «Преступлении и наказании» Мармеладов рассказывает Раскольникову, что его дочь Соня ради семьи пошла «по жёлтому билету». Читателю 1866 года ничего не нужно было объяснять. Все знали, что это за бумага, кому её выдают и что после неё бывает. Сегодня выражение осталось в языке, а его смысл заметно размылся. Между тем за ним стояла продуманная государственная система. Женщине она давала право заниматься ремеслом, которое общество презирало, а взамен забирала почти всё остальное.
Государство берётся за контроль
До середины XIX века проституция в России формально находилась под запретом, а на деле существовала повсюду. Власти беспокоила прежде всего не нравственность, а сифилис. Болезнь косила солдат, матросов и мастеровых, и медицина того времени считала главным её источником продажных женщин.
В 1843 году при Николае I в Петербурге учредили Врачебно-полицейский комитет. Вскоре похожие органы появились в Москве и других городах. В 1844 году утвердили правила для содержательниц публичных домов. Так в России сложилась регламентация — система, заимствованная прежде всего у Франции. Государство не разрешало проституцию прямо, но признавало её неизбежной и брало под надзор. Историки Наталия Лебина и Михаил Шкаровский, авторы обстоятельного исследования о петербургской проституции, показали, что эта система почти без изменений просуществовала до 1917 года.
Паспорт в обмен на билет
Суть регламентации сводилась к одной процедуре. Женщина, внесённая в полицейские списки, сдавала свой вид на жительство, то есть паспорт. Взамен она получала заменительный документ. Выдавали его на бумаге жёлтого цвета, отсюда и пошло название.
Зарегистрированных женщин делили на две категории. Одни жили и работали в домах терпимости, которые официально называли так же, как и в быту. Другие, «одиночки», снимали жильё сами и принимали клиентов на свой страх и риск. Документы у них различались, но смысл был один: владелица становилась поднадзорной.
На обороте билета печатали правила, которые она обязана была соблюдать. Главным из них был регулярный медицинский осмотр. Отметки врача заносились в документ. Женщин с признаками венерических болезней отправляли на принудительное лечение. В Петербурге для этого служила Калинкинская больница, известная ещё с XVIII века как лечебница для «зазорных» женщин. Кроме того, правила требовали одеваться скромно, не привлекать внимания на улице, не появляться в определённых публичных местах. Требования со временем менялись и различались от города к городу.
Что давал билет
Сегодня странно говорить о каких-то плюсах, но для части женщин они были вполне реальны, и именно поэтому система держалась.
Первое — легальность. Женщина с билетом занималась своим ремеслом открыто и не могла быть задержана за само это занятие. Женщину без регистрации, пойманную на промысле, полиция задерживала и нередко регистрировала принудительно.
Второе — право жить в городе. Для крестьянки, приехавшей в Петербург или Москву и оставшейся без места, это имело значение.
Третье — бесплатная медицинская помощь. В эпоху, когда сифилис лечили ртутью и годами, осмотр и больничное лечение за казённый счёт были не пустяком, хотя сами женщины воспринимали их скорее как наказание, чем как заботу.
Наконец, дом терпимости давал крышу, еду и одежду. Правда, всё это записывалось в долг хозяйке, и выбраться из него было непросто. Американский историк Лори Бернстайн в книге «Sonia's Daughters» (1995), до сих пор лучшей монографии о регламентации в России, подробно описывает, как долговая зависимость привязывала женщин к заведениям прочнее любых замков.
Что билет отнимал
Отнимал он несравнимо больше.
Прежде всего паспорт. Без него нельзя было наняться прислугой, поступить на фабрику, законно снять угол, уехать в другой город. Жёлтый билет оставался единственным документом, и любой, кто его видел, сразу понимал, с кем имеет дело. Попытка сменить род занятий упиралась в этот лист бумаги.
Вместе с паспортом женщина теряла частную жизнь. Полиция знала её адрес, врач — её тело, соседи — её занятие. Осмотры проходили по графику, пропуск грозил наказанием.
И главное — билет почти не позволял вернуться. Исключение из списков было возможно, но процедура была тяжёлой. Нужно было доказать, что женщина нашла «честный» заработок, выходит замуж или берётся под поручительство родственников либо благотворительного общества. Комитет проверял, и если что-то вызывало сомнения, решение откладывали. Многие сдавались ещё до начала хлопот.
Кто получал жёлтый билет
Образ «падшей» дворянки или курсистки, популярный в литературе, с реальностью имел мало общего. Большинство зарегистрированных, как показывают и статистика XIX века, и современные исследования, были крестьянками и мещанками. Значительная часть до этого служила прислугой. Типичная история выглядела так: девушка из деревни приезжала в город, работала горничной или кухаркой, теряла место — из-за беременности, болезни, скандала с хозяевами — и оказывалась на улице без денег и рекомендаций.
В 1889 году Министерство внутренних дел провело первую общероссийскую перепись проституции. Она зафиксировала более тысячи домов терпимости по стране и около 17,5 тысячи зарегистрированных женщин. Сами современники понимали, что это лишь видимая часть. Тайная, незарегистрированная проституция, по общему мнению врачей и полицейских, в разы превосходила официальную.
Легенда о курсистках
С жёлтым билетом связана одна живучая история. Будто бы еврейские девушки, которым из-за черты оседлости было трудно получить право жить в столицах, брали билет проститутки, чтобы учиться в Петербурге или Москве. На этом сюжете построен немой фильм «Жёлтый билет» 1918 года с Полой Негри.
Отдельные случаи подобного рода упоминались в прессе рубежа веков. Но документальных свидетельств того, что это было массовым явлением, историки не нашли. Скорее это сюжет, в котором сошлись две острые темы того времени — черта оседлости и регламентация. Как иллюстрация абсурда системы он работает хорошо. Как описание реальной практики — нет.
Против системы
Уже в 1860–1870-е годы у регламентации появились противники. Врачи указывали, что осмотры мало помогают: заражались и заражали прежде всего незарегистрированные, а болезни мужчин-клиентов никто не проверял. Юристы и публицисты писали о двойном стандарте, при котором наказывали только одну сторону сделки. Сторонником системы оставался крупнейший венеролог Вениамин Тарновский, но в медицинском сообществе к концу века набирали силу аболиционисты — сторонники её отмены.
Спор вышел в публичное поле. Проблему обсуждали на Первом всероссийском женском съезде 1908 года и на съезде по борьбе с торговлей женщинами 1910 года. В литературе появилась «Яма» Куприна, где публичный дом описан без всякой романтики. Реформу готовили, но довести до конца не успели.
Систему уничтожила революция. После Февраля 1917 года прежняя полиция перестала существовать, а вместе с ней ушли и врачебно-полицейские комитеты. Советская власть регламентацию не восстановила: проституцию объявили пережитком старого строя и стали бороться с ней другими методами.
