Александр Керенский, человек, который ровно на четыре месяца стал во главе огромной империи, встретил свой конец в чужом Нью-Йорке — почти забытый, почти нищий, сражающийся за право просто умереть. Между этими двумя точками — Зимним дворцом 1917 года и нью-йоркской квартирой 1970-го — лежит долгая жизнь изгнанника, полная унижений и безнадёжных попыток вернуться.
Но была в этой долгой истории один эпизод, который, случись он иначе, мог бы стать сенсацией мирового масштаба. В 1968 году Керенский, которому было уже под восемьдесят, предпринял последнюю попытку переступить порог страны, которую он когда-то возглавлял. И столкнулся с требованием, которое обнажило всю суть советской власти: признать, что его жизнь была ошибкой.
Падение и долгая дорога в никуда
Летом 1918 года Керенский покинул Россию — в мундире сербского офицера, а не в женском платье, как гласит легенда. В Лондоне, куда он добрался, бывшего премьера никто не ждал. Затем был Париж, где его возили на автомобилях с полицейским эскортом — но не как главу правительства в изгнании, а как обычного беженца. Политики смотрели на него свысока. Европа не нуждалась в побеждённом революцией политике.
Он пытался писать, издавал газету «Дни», где печатались Бунин, Гиппиус и Мережковский. Он пытался объединить эмиграцию, создавал антисоветские комитеты. Но всё было тщетно. «Молодая» эмиграция, выросшая уже в Советском Союзе, с детства впитала отвращение к «бежавшему в женском платье». Для старых эмигрантов он был неудачником. Для западных политиков — маргиналом.
С началом Второй мировой он поначалу приветствовал нападение Германии на СССР, надеясь на крушение большевизма, но позже признал свою ошибку и встал на сторону Красной армии. Это не помогло ему вернуть уважение. Война загнала его в США, где он провёл последние десятилетия, читая лекции в Стэнфорде и публикуя мемуары.
Телеграмма, которая осталась без ответа
Керенский никогда не переставал думать о России. Ещё в годы войны он отправил телеграмму Сталину. Ответа не было. В Кремле его имя было проклятием, символом «буржуазного» временщика, бежавшего при первом же выстреле.
Но время шло. Сталин умер. Хрущёв, как говорят, в годы оттепели несколько раз отправлял к Керенскому «московских визитёров» с предложениями вернуться. В 1964 году один из таких «журналистов» — слово взято в кавычки неспроста — навестил его в США. Но Керенский наотрез отказался: он не видел смысла возвращаться туда, «где рухнули все его мечты, и где всё вызывает у него лишь чувство горечи».
Однако к концу шестидесятых что-то изменилось. Быть может, возраст. Быть может, ностальгия. Быть может, отчаяние.
Ставка на признание
В 1968 году Керенский предпринял последнюю, отчаянную попытку. Он обратился к советскому руководству с просьбой разрешить ему въезд в СССР. Говорят, он даже пытался получить разрешение на выезд из США. В Кремле у власти стоял Леонид Брежнев. И он, вместе с другими членами Политбюро, ответил Керенскому.
Условия были сформулированы жёстко и недвусмысленно: Керенский должен был признать закономерность социалистической революции, правильность политики СССР и успехи советского народа.
По сути, от 80-летнего старика требовали публично отречься от всего, чем была его жизнь. Признать, что Октябрьская революция была исторически неизбежна и справедлива. Признать, что советская власть — это благо для народа. Признать, что все его многолетние усилия, вся его борьба — ошибка.
Человек, готовый на всё
И вот что поразительно. Керенский, человек, который десятилетиями нещадно критиковал большевиков, был готов согласиться. «Он был готов признать уже всё». Ради возможности ступить на землю, которую он покинул полвека назад, он был готов публично покаяться.
Но поездка так и не состоялась. Почему — остаётся загадкой. Быть может, Керенский в последний момент передумал. Быть может, советское руководство решило, что признание слишком старого и всеми забытого эмигранта не стоит той шумихи, которую оно вызовет на Западе. Быть может, Брежнев просто передумал давать Керенскому даже такую, унизительную, возможность войти в историю.
Александр Керенский умер в Нью-Йорке 11 июня 1970 года. Он дожил до 89 лет, но последние годы были мучительными. По некоторым свидетельствам, он хотел умереть, отказывался от пищи и лекарств. Его тело перевезли в Лондон, где он покоится на кладбище Патни-Вэйл. Далеко от России. Далеко от всего, что он потерял.
Вместо послесловия
История с требованием Брежнева — это не просто курьёз из жизни двух политических деятелей. Это зеркало эпохи, которое отражает главный принцип советской власти: даже в смерти, даже в признании твой противник должен быть не просто побеждён, а уничтожен идеологически.
Керенскому предложили сделку: признай нас — и мы позволим тебе умереть на родине. Он, униженный и отчаявшийся, был готов на эту сделку. Но и ему, и Брежневу было ясно: такое признание ничего не значило бы для истории. Оно было бы лишь последним, самым горьким поражением человека, который однажды был хозяином Зимнего дворца.
