К 1721 году русские войска десять лет стояли в Риге, Ревеле и Нарве, а галеры Петра жгли шведское побережье почти без сопротивления. Тем не менее по Ништадтскому миру победитель обязался выплатить проигравшей Швеции два миллиона ефимков — около 56 тонн серебра, сравнимых с четвертью годового дохода казны. Разбираемся, зачем царю понадобилось платить за то, что он уже взял: при чём здесь английская эскадра адмирала Норриса, старые обещания польскому королю Августу и почему эти деньги оказались, пожалуй, самым выгодным вложением в истории русской дипломатии.
Что написано в договоре
Ништадтский мир подписали 30 августа 1721 года по старому стилю в финском городке Нюстад. От России переговоры вели Яков Брюс и Андрей Остерман, от Швеции — Юхан Лилиенстедт и Отто Рейнгольд Стрёмфельт. Швеция уступала России «в совершенное непрекословное вечное владение» Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию, часть Карелии с Выборгом и острова Эзель, Даго и Моон.
Россия, в свою очередь, возвращала Финляндию, занятую войсками в 1713–1714 годах, и обязывалась выплатить Швеции два миллиона ефимков «полновесных» несколькими платежами начиная с 1722 года. Сверх того шведам разрешалось ежегодно беспошлинно вывозить из Риги, Ревеля и Аренсбурга хлеб на пятьдесят тысяч рублей. Отдельной статьёй Пётр обязался не вмешиваться во внутреннее устройство Швеции, где после гибели Карла XII власть короля резко урезал риксдаг.
Ефимок — это русское название немецкого иоахимсталера, монеты весом около двадцати восьми граммов серебра. Два миллиона таких монет — порядка пятидесяти шести тонн серебра. Для понимания масштаба: доходы российской казны в середине 1720-х годов, уже после введения подушной подати, историки оценивают примерно в восемь с половиной миллионов рублей. Пётр отдал Швеции сумму, сравнимую с четвертью годового бюджета воюющего государства.
Зачем платить за взятое
Самый простой ответ дал ещё Сергей Соловьёв: Пётр хотел мира быстро и надёжно. Военное положение к 1721 году было для России безусловно выигрышным. Русские галеры три лета подряд — в 1719, 1720 и 1721 годах — высаживали десанты на шведском побережье и жгли городки от Норрчёпинга до Умео, не встречая серьёзного сопротивления. Но Стокгольм упорствовал, и причина была не в Стокгольме.
После смерти Карла XII в декабре 1718 года шведская дипломатия перешла под влияние Англии. Лондон, где на троне сидел ганноверский курфюрст Георг I, меньше всего хотел видеть на Балтике новую державу с собственным флотом. В 1719–1721 годах английская эскадра адмирала Норриса ежегодно приходила в балтийские воды и держалась рядом со шведским флотом. Прямого столкновения с русскими не случилось, но Швеции внушали: держитесь, помощь рядом. Ровно это и срывало Аландский конгресс 1718–1719 годов, где Брюс и Остерман впервые пытались договориться.
Пётр понимал, что одной силой английскую поддержку не перешибить. Нужно было дать шведскому правительству возможность заключить мир, не потеряв лицо. Деньги такую возможность давали. Риксдаг мог сказать подданным, что провинции не отданы, а проданы, и проданы дорого. Николай Павленко в биографии Петра прямо писал, что миллионы ефимков были платой за скорость: каждый год продолжения войны обходился России куда дороже.
Польский вопрос.
Была и вторая причина, о которой в учебниках говорят редко. Лифляндия до 1629 года принадлежала Речи Посполитой, и польско-саксонский король Август II считал её своей законной добычей. Более того, в 1699 году, заключая союз против Швеции, Пётр сам обещал Августу Лифляндию. Война пошла не так, как замышляли союзники, Август успел потерять и вернуть корону, а русские войска взяли Ригу в 1710 году без всякого польского участия.
Отдавать Ригу Август рассчитывал всё равно. И вот тут покупка у Швеции оказывалась юридически безупречным ходом. Россия приобретала провинцию у её последнего бесспорного владельца, за деньги, по международному договору, с формулой «вечное владение». Претензии Варшавы повисали в воздухе: спорить теперь пришлось бы не с удачливым соседом, а с актом, признанным обеими сторонами войны. Пётр, который умел быть юристом не хуже, чем бомбардиром, этим не пренебрёг.
Цена молчания Европы
Был и третий расчёт — европейское общественное мнение. Россия входила в круг великих держав, и Пётр хотел войти туда не как захватчик, а как государь, который воюет по правилам. Выплата компенсации была в духе времени: в дипломатии XVIII века территории регулярно обменивали и выкупали. Франция в 1668 году получила часть Фландрии, Пруссия в 1720 году выкупила у Швеции Штеттин за два миллиона талеров — та же цифра, что и в Ништадте, и едва ли совпадение. Пётр действовал по образцу, который Европа понимала.
Это вписывается в общую логику его подхода к Прибалтике. В Ништадтском договоре отдельными статьями гарантировались права остзейского дворянства, лютеранская вера, городское самоуправление и местные законы. Уже при взятии Риги в 1710 году Шереметев подписал с дворянством и магистратом капитуляции, сохранявшие привилегии. Пётр не ломал прибалтийский порядок, а покупал его лояльность, и платил за это, как и шведам, вполне реальными деньгами и уступками.
Как платили и что получили
Выплаты растянулись на несколько лет; последние суммы шведская казна получила уже при Екатерине I. Деньги для России нашлись не без труда, но нашлись: серебро собирали в том числе за счёт переплавки «старых» денег и покупки талеров за границей. В Стокгольме эти средства пошли на латание дыр после двух десятилетий войны, которая обошлась Швеции куда дороже, чем России.
Россия же получила ровно то, ради чего всё затевалось. Выход в Балтийское море стал не военной случайностью, а международно признанной нормой. Петербург, основанный на землях, которые формально оставались шведскими до 1721 года, превратился в законную столицу. В октябре того же года Сенат поднёс Петру титул императора и именование «Отец Отечества». По преданию, сам царь на празднике сказал, что ученики обычно проходят школу за семь лет, а мы проходили её трижды по семь — и кончили.
Что до «покупки», то она сработала. Швеция до самого конца столетия пыталась взять реванш, воевала с Россией в 1741–1743 и 1788–1790 годах, но ни разу не ставила под сомнение сам договор: деньги получены, подпись стоит. Август II тоже остался при своих претензиях на бумаге. Два миллиона ефимков оказались, пожалуй, самым выгодным платежом в истории русской казны.
