Два метра с небольшим хвостиком
Начнём с самого очевидного. Пётр был очень высок. Цифры в источниках гуляют, но большинство сходится на 203–204 сантиметрах . Для начала XVIII века это было почти отклонением от нормы: средний мужской рост тогда составлял около 165 сантиметров. В любой толпе он возвышался на целую голову, и современники это отмечали хором.
Герцог Сен-Симон, наблюдавший Петра в Париже в 1717 году, оставил, пожалуй, самое подробное описание: «Он был очень высок ростом, хорошо сложен, довольно худощав, с кругловатым лбом, прекрасными бровями; нос у него довольно короток, но не слишком, и к концу несколько толст; губы довольно крупные, цвет лица красноватый и смуглый, прекрасные чёрные глаза, большие, живые, проницательные» . Тот же Сен-Симон добавляет деталь, которая многое объясняет в характере царя: «Вся наружность его выказывала ум, размышление и величие и не лишена была прелести» .
Но вот что странно. При таком росте Пётр был не просто худощав — он был узок в плечах. Размер его камзола, сохранившегося в музеях, соответствует современному 48-му . Для двухметрового мужчины это почти аномалия: обычно такой рост сопровождается широкой костью. А нога… Нога была совсем маленькой. 38-й или 39-й размер при росте 204 сантиметра — это пропорция, которая сегодня заставила бы ортопеда насторожиться .
Ботфорты поверх туфель
Пётр знал о своей особенности и стеснялся её. Сохранились сведения, что он носил ботфорты, которые по размеру соответствовали 45-му, но надевал их поверх обычных туфель 38-го размера . Получалась своеобразная маскировка: со стороны казалось, что нога нормальная, а на деле внутри скрывалась маленькая ступня. Ходить в такой конструкции было неудобно, поэтому на прогулках царь всегда опирался на трость .
Эта деталь кажется почти комичной, но она говорит о многом. Человек, который не боялся ломать вековые устои, стеснялся размера своей ноги. Он, привыкший к тому, что его рост делает его заметным в любой толпе, прятал то, что казалось ему непропорциональным. В этом была какая-то человеческая уязвимость, которая плохо вяжется с хрестоматийным образом «царя-плотника».
Лицо, которое пугало
Самое тяжёлое, что было во внешности Петра, — это не рост и не ноги. Это судороги. Современники описывают их с пугающей регулярностью. Сен-Симон: «судороги на лице, которые повторяются не часто, но искажают и глаза и всё лицо, пугая всех присутствующих. Судорога длилась обыкновенно одно мгновение, и тогда взгляд его делался странным, как бы растерянным» . Русский источник вторит: «Портили лицо Петра только очень сильные судорожные подёргивания, которых он не мог сдержать, особенно в минуты гнева и душевного волнения» .
Что это было? Современная медицина задним числом ставит разные диагнозы, но ни один не является окончательным. Судороги могли быть следствием перенесённой в детстве болезни, эпилепсии, или, как предполагают некоторые исследователи, результатом тяжёлого стресса, пережитого во время стрелецких бунтов. Для нас важно другое: Пётр жил с этим всю жизнь. Его лицо могло исказиться в любой момент, и он не мог это контролировать. Для человека, облечённого абсолютной властью, это было не просто физическим недугом, а постоянной угрозой авторитету.
И всё же, когда он сдерживался, лицо его было приятным. Сен-Симон отмечает «величественный и приветливый» взгляд, когда царь «наблюдает за собой» . Это «наблюдает за собой» — ключевое. Пётр знал о своей особенности и боролся с ней. Иногда получалось.
Сила, которая причиняла боль
При всей своей худощавости и странных пропорциях Пётр обладал чудовищной физической силой. Историк XIX века описывает это почти с восторгом: «выковывал без труда железную полосу в несколько пудов весом и легко мог разогнуть подкову» . Но была и оборотная сторона. «Когда он хотел кого-нибудь похвалить и дружески потрепать по плечу, то удостоившийся этой царской милости не рад был и похвале, потому что ему приходилось чуть не кричать от боли» .
Эта деталь — не просто анекдот. Она показывает, насколько Пётр был физически несоразмерен окружающим. Он не умел рассчитывать силу, потому что для него самого она была нормой. Дружеское объятие монарха могло оставить синяк. В этом было что-то от неуклюжего великана из сказки, но с реальными последствиями для тех, кто оказывался рядом.
Что осталось за кадром
Была и ещё одна сторона его физиологии, о которой сам Пётр, вероятно, предпочёл бы не распространяться. Его здоровье, несмотря на внешнюю крепость, было хрупким. Он часто простужался, страдал от «внутренней болезни», которая в конце концов его и убила. По свидетельству лейб-медика, зимой 1723 года Пётр почувствовал недомогание, которое переросло в тяжёлый недуг. Четыре месяца он провёл в постели, прежде чем ему стало легче . Потом была история спасения тонувших солдат в холодной воде под Лахтой, которая, согласно традиционной версии, спровоцировала обострение. Современные историки относятся к этой версии с осторожностью: слишком много в ней от легенды о самоотверженном царе, пожертвовавшем собой ради подданных .
Так или иначе, к 1725 году Пётр умирал. Ему было 52 года. Для мужчины его роста и силы это не так уж мало, но для человека, который собирался править ещё десятилетия, — катастрофически рано.
Почему Кунсткамера
Пётр создавал Кунсткамеру как место, где будут собраны «начала всех наук» и «диковины» мира . Он лично участвовал в бальзамировании и препарировании, его интересовали анатомические аномалии, сиамские близнецы, всё, что выходило за пределы обычного . В этом была не только страсть к науке, но и что-то глубоко личное. Человек, чьё собственное тело было собранием несоответствий — рост без ширины, сила без здоровья, лицо, которое он не мог контролировать, — собирал чужие аномалии, словно пытаясь понять, где проходит граница между нормой и отклонением.
Его собственная физиология была достойна его музея. Но Пётр не выставлял себя напоказ. Он прятал маленькую ногу в огромных ботфортах, сдерживал судороги, носил трость. Он знал, что монарх не может быть экспонатом. Монарх может быть только создателем коллекции.
Так и вышло. Кунсткамера стоит до сих пор, а тело Петра давно истлело в Петропавловском соборе. Остались только описания, портреты и восковая персона, сделанная Растрелли с посмертной маски . И странное чувство, что самый удивительный экспонат этого царя так и не попал в витрину.
