Изюмский шлях не строил ни один инженер. Его проложили не люди — его вытоптали копыта. По преданию, эти глубокие колеи, шедшие через степь шириной в сорок-шестьдесят метров и глубиной «до колена человеку», выбила конница Бату-хана, когда в XIII веке пробивалась на запад, к завоеванию Европы. С тех пор дорога не пустовала никогда.
Первое документальное упоминание Изюмского шляха относится к 1571 году — к «Росписи Изюмские дороги» в Книге Большому чертежу, первом географическом описании Российского государства. Но задолго до этого дорога уже была главной артерией зла, по которой на Русь шли те, кто не вёл торговли, не искал союзов и не заключал мир. Они приходили за одним — за людьми.
Четыре шляха, один — самый страшный
Из Крымского ханства на север шло три основных степных пути — три сакмы, как их называли по-тюркски, или шляха, как говорили на Руси. Муравский шлях — западный, им пользовались преимущественно крымские татары. Кальмиусский — восточный, по нему ходили ногайцы. Ногайский — дальний, за Доном. И Изюмский — ответвление Муравского, шедшее западнее, через территорию современной Харьковской области.
Изюмский шлях начинался у верховий реки Ораш, левого притока Днепра, где отделялся от Муравского. Пересекал Северский Донец по Изюмскому броду — у Изюм-кургана, древнего кургана, служившего ориентиром. Затем шёл по водоразделу Северского Донца и Оскола, проходил западнее реки Корочи, и у истоков Сейма вновь сливался с Муравским шляхом. Если считать напрямик — около 220 километров. Дальше объединённый поток татарской конницы шёл к переправам через Быструю Сосну, а затем — к Туле, Рязани, Москве.
Почему именно Изюмский был страшнее других? Уникальность его в том, что он был универсальным. Если Муравский — крымский, Кальмиусский — ногайский, то Изюмский использовали все: и перекопские татары, и крымские, и ногайцы. Он был самым прямым и коротким путём от московских окраин к Крыму, и поэтому — самым оживлённым.
Ясырь: живой товар на конскую цену
Целью набегов не был захват территории. Крымское ханство существовало за счёт работорговли — и это не метафора, а экономическая реальность. Работорговля была основной статьёй доходов знати ханства и ногайских орд, что объяснялось неразвитостью промыслов и торговли у кочевого населения. Ханы по внутриполитическим и экономическим причинам обязаны были предоставлять своей аристократии регулярные возможности для захвата невольников.
По воспоминаниям французского картографа Гийома де Боплана, кочевники ходили в набеги налегке — каждый на своей лошади, нередко с запасной, чтобы вывезти награбленное. Брали минимум: огниво для костра и верёвки для связывания рабов. Оружие — лук и сабля.
Захваченных в неволю расставляли в ряды по нескольку человек, связывали им назад руки сыромятными ремнями, сквозь ремни продевали деревянные шесты, а на шеи набрасывали верёвки. Потом, держа за концы верёвок, окружали всех связанных цепью верховых и, подхлёстывая нагайками, безостановочно гнали по степи. На невольничьих рынках Крыма — в Кафе, Карасубазаре, Бахчисарае — человек стоил чудовищно дёшево. Баран — 20 серебряных акче. Крепкий мужчина-раб — 900. Женщина — 600. В Кафе иногда одновременно находилось до 30 тысяч невольников, преимущественно из польских и московских земель.
По оценкам историков, с XV по XVII век через невольничьи рынки Крыма прошло около трёх миллионов человек. В удачный год, по данным историка Андрея Павкова, по Изюмскому шляху могло пройти до двадцати тысяч пленников — население среднего русского города того времени. За один сезон.
Тактика степных набегов: орда как механизм
Татары не были хаотической толпой. Они выработали «превосходную тактику степных набегов», как писали современники. Избегая речных переправ, выбирали пути по водоразделам. Скрывая движение от русских степных разъездов, крались по лощинам и оврагам, ночью не разводили огней, во все стороны рассылали ловких разведчиков. Так им удавалось незаметно подкрадываться к русским границам.
Углубившись в населённую страну вёрст на сто, татары поворачивали назад — и разворачивали от главного корпуса широкие крылья. Сметали всё на пути, сопровождая движение грабежом и пожарами. Полон — главная добыча, которую они искали, особенно мальчики и девочки. Французский наёмник Жак Маржерет, служивший в русской армии, указывал, что всего в пятистах верстах от Москвы страна была практически необитаема, за исключением нескольких городков. Земля была плодородна, но обрабатывать её было некому.
Летом 1571 года крымский хан Девлет-Гирей прошёл Изюмским шляхом к Москве. Город он не взял, но пожар, начавшийся в предместьях, уничтожил почти всю столицу. Через год, летом 1572-го, он вернулся тем же путём — разбил лагерь у Оки и уже приступил к дележу русских земель между родственниками. Через несколько дней его разгромили в Молодинской битве. Но победа не остановила набеги.
Во время Смоленской войны 1632 года, когда Россия воевала на западных границах, татары воспользовались отвлечением сил и активно действовали на Изюмском, Муравском и Кальмиусском шляхах — их отдельные отряды доходили до Рязани.
Сторожевая служба: три человека против орды
Русское государство отвечало на угрозу единственным доступным способом — ранним предупреждением. Вдоль шляхов, глубоко в степи, располагались сторожи — маленькие отряды в три-пять человек, которые сидели в укрытии и наблюдали за передвижениями в степи. При обнаружении татарской орды они должны были как можно быстрее сообщить в ближайшую крепость. Параллельно действовали станицы — конные патрули, которые совершали регулярные рейды, высматривая следы. Информация передавалась через систему сигнальных огней и гонцов.
Система была далека от совершенства. Татары знали о сторожах и охотились на них. Существовали способы обмануть наблюдателей: разделить орду на несколько потоков, идти ночью, использовать ложные направления. Когда сторожей убивали — весть не доходила, и набег становился внезапным.
Ещё одним инструментом защиты были казаки — пограничные, городовые, вольные. Именно они чаще всего перехватывали татарские чабулы — «летучие отряды» — на обратном пути, когда те гнали полон. В архивах сохранились документы о таких стычках: например, в 1625 году казачий голова Кобыльский настиг татар за Донцом на реке Береке, разбил их, отбил полон и привёл в Белгород восемь пленных — те рассказали, что в их чабуле было 170–180 всадников, разделившихся для грабежа.
Белгородская и Изюмская черты: стена в степи
С 1637 года Россия начала строить укреплённую линию по Изюмской и Кальмиусской сакмам и на Муравском шляхе. Строительство продолжалось до конца царствования Михаила Фёдоровича. Крепости Белгородской черты — Белгород, Болховец, Яблонов, Короча, Новый Оскол — были возведены с конкретной целью: перекрыть татарские шляхи. Яблонов закрыл Изюмский шлях, Белгород и Карпов — Муравский.
Но набеги не прекращались. И в 1679–1680 годах была построена Изюмская оборонительная черта — система укреплений протяжённостью 530 километров, прошедшая по территории современных Белгородской и Харьковской областей. В качестве рубежа выбрали естественные преграды — реки Коломак, Мжа, Северский Донец и Оскол. Черта включала земляные валы, деревянные укрепления, лесные засеки — завалы из поваленных деревьев — и крепости. Важнейшими валами были Перекопский, перекрывавший Муравский шлях, и Палатовский — в северо-восточной части линии. В 1681 году близ переправы через Северский Донец была построена Изюмская крепость.
По мере возведения новых оборонительных линий результативность крымских набегов падала. Татары, как правило, не могли их обойти и проникнуть вглубь страны. В 1731–1733 годах южнее Изюмской черты пролегла Украинская линия. К 1730-м годам Изюмская черта потеряла оборонное значение — просто потому, что граница отодвинулась ещё дальше на юг.
Земля, которая помнит копыта
Почвовед Юрий Чендев, профессор БелГУ, обнаружил: на участках близ города-крепости Яблонов в Корочанском районе, в зоне прохождения Изюмского шляха, почва уплотнена на глубинах 30–50 сантиметров. Земляной покров восстанавливается постепенно, от поверхности вниз — но спустя три-четыре столетия след всё ещё читается.
Это физическое доказательство того, что по Изюмскому шляху прошли не просто отряды — прошли миллионы лошадиных копыт, десятилетиями утаптывавших степь в камень. И не только лошадиных. Связанные сыромятными ремнями, с шестами, продетыми сквозь путы, с верёвками на шее — по этому шляху шли миллионы людей. Гонимые, подхлёстываемые нагайками, безостановочно, сутками — на юг, к Кафе, к невольничьим рынкам, к кораблям, увозившим их в Константинополь, Анатолию, другие края.
Конец «дороги горя»
Изюмский шлях окончательно перестал быть «дорогой смерти» лишь в конце XVIII века, когда Крымское ханство было присоединено к Российской империи. Но даже после того, как набеги прекратились, никто не отваживался обрабатывать землю вблизи шляха ещё целых полвека. Страх, въевшийся в поколения, оказался устойчивее политических перемен.
А потом шлях, по которому гнали людей в неволю, paradoxically стал путём к воле — для тех, кто бежал от крепостничества на юг, в казачьи земли. Дорога не изменилась — изменилось направление.
В знаменитой комедии Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию» домушник Жорж Милославский диктует царский указ: «Послать войско выбить крымского хана с Изюмского шляха». Историк Андрей Папков из БелГУ замечает: с точки зрения исторической логики при Иване Грозном это не вполне оправданно — тогда у Москвы с Крымом были относительно неплохие отношения, а все силы уходили на Ливонскую войну и взятие Казани. А вот при Фёдоре Иоанновиче или Борисе Годунове — вполне могло быть.
Но дело не в хронологии. Дело в том, что фраза мгновенно узнаваема — потому что Изюмский шлях в массовом сознании остался синонимом беды. Дорогой, по которой приходила смерть. Дорогой, с которой нужно было «выбить» врага. Дорогой, по которой гнали рабов, — три миллиона человек за три столетия. Земля, утоптанная их ногами, до сих пор не восстановилась.
