Во Франции нет «Отечественной войны 1812 года» — есть «Русская кампания», la campagne de Russie. Само название задаёт интонацию: не вторжение в чужую страну, а как бы деловая поездка императора, закончившаяся неудачно — по вине морозов, расстояний и русского фанатизма. Наполеоновская легенда — до сих пор одна из несущих конструкций французского национального самосознания, и в этой легенде 1812 год занимает место трагического, но благородного эпизода. Между тем и документы эпохи, и работы самих западных историков — британца Доминика Ливена, Адама Замойского, француженки Мари-Пьер Рей — рисуют картину, о которой в наполеоновском мифе предпочитают не распространяться. Пройдёмся по самым неудобным пунктам.
«Армия двадцати народов»: французов там была половина
Первый неудобный факт касается самого слова «французы». Великая армия, перешедшая Неман в июне 1812 года, была французской едва ли наполовину. Под орлами Наполеона шли немцы из Баварии, Саксонии, Вестфалии и Вюртемберга, австрийцы, пруссаки, итальянцы, неаполитанцы, швейцарцы, голландцы, испанцы, португальцы, хорваты и — самый многочисленный иностранный контингент — поляки. В России её недаром прозвали «нашествием двунадесяти языков».
Почему об этом неловко вспоминать? Потому что мультинациональный состав армии превращает «дуэль Франции и России» в то, чем поход был на самом деле: походом покорённой и принуждённой Наполеоном Европы. Австрия и Пруссия, вчерашние жертвы наполеоновских разгромов, выставили корпуса не по любви, а по договорам, подписанным под давлением. Континент шёл на восток не за идею — его вели. Признать это — значит признать, что империя Наполеона держалась на принуждении, а не на обаянии «идей 1789 года».
Миф о «генерале Морозе»: армия погибла до зимы
Центральный столп французской версии — климат. Легенду запустил сам Наполеон: знаменитый 29-й бюллетень Великой армии, продиктованный в декабре 1812 года, всю катастрофу объяснял внезапными морозами. Легенда оказалась живучей — но с фактами она в разладе, и это давно показано в академической литературе, в том числе западной.
Считайте сами. Неман в июне 1812 года перешла группировка, которую историки оценивают примерно в 450 тысяч человек в первом эшелоне (а с подкреплениями за всю кампанию — свыше 600 тысяч). К Бородину — то есть к началу сентября, в тёплую погоду — Наполеон привёл около 130–135 тысяч. Куда делись остальные сотни тысяч ещё до всяких морозов? Ответ дают документы: летняя жара, чудовищные санитарные потери, сыпной тиф и дизентерия, массовое дезертирство, падёж лошадей, бои под Смоленском, необходимость растягивать гарнизоны вдоль коммуникаций. Адам Замойский в фундаментальной книге «1812. Роковой марш Наполеона на Москву» и Доминик Ливен в «России против Наполеона» показывают: армия таяла с первых недель похода, задолго до первого снега.
Больше того — сильные морозы ударили лишь в конце ноября, когда Великая армия уже была разгромлена. А переправу через Березину, апофеоз катастрофы, осложнила как раз оттепель: река, на лёд которой рассчитывали, вскрылась. «Генерал Мороз» — удобная фигура, потому что снимает вопрос о «генерале Кутузове», о Барклае с его изматывающей стратегией отступления, о русской армии, которая при Бородине выстояла против лучшего полководца эпохи, и о параллельном преследовании, которое превратило отход французов в агонию. Ливен настаивает: русская победа была результатом стратегии, логистики и стойкости армии, а не подарком климата.
Москва: грабёж, конюшни в храмах и приказ взорвать Кремль.
Пожар Москвы французская традиция вменяет самим русским — и вопрос о причинах пожара действительно спорен по сей день. Но есть вещи, в которых спора нет, потому что они зафиксированы в приказах и мемуарах самих французов.
Оккупированная Москва подверглась систематическому грабежу — сначала стихийному, затем организованному, с командами, отряжавшимися «за трофеями». Церкви осквернялись: в храмах устраивали конюшни, с окладов икон сдирали серебро, из Кремля вывозили всё ценное вплоть до креста с колокольни Ивана Великого. Мари-Пьер Рей — профессор Сорбонны, то есть свидетель, которого не заподозришь в антифранцузской предвзятости, — в книге «Страшная трагедия» подробно описывает и грабежи, и расстрелы москвичей, обвинённых в поджогах.
А финальный аккорд и вовсе не оставляет пространства для интерпретаций: покидая Москву, Наполеон приказал маршалу Мортье взорвать Кремль. В ночь на 23 октября 1812 года заряды сработали частично — дождь подмочил фитили, а подоспевшие жители и казаки помешали довершить дело. Тем не менее взрывы разрушили Водовзводную башню, повредили Никольскую и Арсенал. Военного смысла в уничтожении Кремля не было никакого — это была месть уходящего. В наполеоновской легенде о «цивилизаторе Европы» этому эпизоду места не находится.
«Здоровье Его Величества превосходно»
5 декабря 1812 года в местечке Сморгонь Наполеон передал командование остатками армии Мюрату, сел в возок и инкогнито умчался в Париж. Армия — вернее, то, что от неё осталось, — продолжала замерзать и умирать без него. Для императора это было уже второй раз: в 1799 году он точно так же бросил свою армию в Египте.
Формальная логика в отъезде была — в Париже после заговора генерала Мале трещала сама власть. Но моральное измерение никуда не девается, и его подчёркивает пресловутый 29-й бюллетень: перечислив бедствия армии (и списав их на мороз), Наполеон завершил документ фразой, ставшей хрестоматийной: «Здоровье Его Величества никогда не было лучше». Сотни тысяч его солдат к тому моменту были мертвы, пленены или доедали павших лошадей. Эту фразу трудно комментировать — она комментирует себя сама.
Ужас отступления: о чём рассказали раскопки в Вильнюсе
О том, во что превратилось отступление, наполеоновская легенда говорит в героическом регистре: стойкость, верность, маршал Ней с ружьём в арьергарде. Мемуары участников — сержанта Бургоня, врача Ларрея — рисуют иное: толпы обмороженных людей, потерявших строй и человеческий облик, дерущихся за конину, случаи людоедства, о которых очевидцы писали прямо.
В 2001–2002 годах эта картина получила страшное археологическое подтверждение. В Вильнюсе при строительных работах нашли массовое захоронение солдат Великой армии — тысячи скелетов, погребённых в бывшем оборонительном рву. Международная группа исследователей установила: люди умирали от холода, истощения и тифа — следы боевых ранений встречались редко. Вильнюс, куда в декабре 1812-го дотащились остатки армии, стал для десятков тысяч из них братской могилой. Из более чем полумиллиона человек, вошедших в Россию, обратно организованно вышли, по разным оценкам, лишь несколько десятков тысяч. Показательно, что во французском языке слово «Березина» — «C'est la Bérézina!» — до сих пор означает полную катастрофу: язык оказался честнее учебников.
Финал, которого нет в легенде: казаки на Елисейских Полях.
И последнее умолчание — самое масштабное. Французская традиция стремится закончить рассказ на границе России, отделяя «Русскую кампанию» от последующего. Между тем 1812 год имел прямое продолжение: заграничные походы русской армии, Лейпциг, а 31 марта 1814 года — вступление союзных войск во главе с императором Александром I в Париж. Русские полки прошли по французской столице, казаки разбили бивуаки на Елисейских Полях.
Стоит отдать должное исторической справедливости: русская оккупация Парижа была подчёркнуто корректной — Александр I демонстративно взял город под защиту, и парижане, ожидавшие мести за Москву, её не дождались. Но сам факт — армия страны, которую шли покорять, через полтора года стояла в столице покорителя — в наполеоновской легенде растворён почти без остатка. Там 1814 год называется «Французской кампанией» и подаётся как серия блестящих тактических побед императора. Побед, закончившихся отречением в Фонтенбло.
