В советской истории есть особая категория профессий, упоминание которых до сих пор вызывает у людей старшего поколения нервную усмешку. Их называли «расстрельными» — не в переносном, а в самом прямом смысле слова. Занятие такой должностью означало, что в любой момент за тобой могут прийти. И не просто посадить — а именно расстрелять. По решению тройки, военной коллегии или просто по логике системы, требовавшей виноватых.
Парадокс заключается в том, что на эти должности всё равно шли. Шли — зная статистику. Шли — видя, как исчезают предшественники. Шли — потому что отказаться было ещё опаснее, потому что система предлагала взамен такую совокупность благ и возможностей, от которой не отказывались, и потому что человеческая природа устроена так, что собственная судьба всегда кажется исключением из общего правила.
Нарком — должность, с которой не уходили живыми
Самой «расстрельной» позицией советской системы 1930-х годов был, безусловно, наркомовский пост. Особенно — пост наркома силового или экономического блока.
Статистика впечатляет. Из членов первого сталинского Совнаркома, сформированного к началу 1930-х, к концу десятилетия в живых оставались единицы. Расстреляны были наркомы внутренних дел Генрих Ягода (1938) и Николай Ежов (1940). Расстрелян нарком юстиции Николай Крыленко (1938). Расстрелян нарком земледелия Михаил Чернов (1938). Расстрелян нарком финансов Григорий Гринько (1938). Расстрелян нарком внешней торговли Аркадий Розенгольц (1938). Расстрелян нарком связи Алексей Рыков (1938). Расстрелян нарком тяжёлой промышленности Валерий Межлаук (1938). Список можно продолжать.
По подсчётам историка Олега Хлевнюка, изложенным в фундаментальной монографии «Хозяин: Сталин и утверждение сталинской диктатуры» (М., РОССПЭН, 2010), из числа лиц, занимавших союзные наркомовские должности в 1930-е годы, было репрессировано более 70 процентов. Расстреляно — около половины. Это не статистика отдельных трагедий — это система.
Особенно опасной считалась должность наркома внутренних дел. Закономерность была почти железной: каждый нарком НКВД руками своих подчинённых уничтожал предшественника, чтобы через несколько лет быть уничтоженным своим преемником. Ягода арестовал и расстрелял Менжинского (формально — натурализовал, но обстоятельства смерти 1934 года остаются спорными). Ежов арестовал и расстрелял Ягоду. Берия арестовал и расстрелял Ежова. Сам Берия был расстрелян в 1953 году уже после смерти Сталина.
Почему шли? Потому что не идти было нельзя. Назначение на наркомовский пост в сталинской системе не подразумевало возможности отказаться. Отказ был равносилен признанию недоверия партии — и автоматически ставил человека в категорию подозрительных со всеми вытекающими. К тому же сама система отбора кадров устроена была так, что кандидаты на высшие посты годами шли по карьерной лестнице, мечтая именно об этом моменте. Когда момент наступал, отступать было поздно — и психологически, и политически.
Директор крупного завода.
Вторая по «расстрельности» категория — директора крупных промышленных предприятий, особенно оборонных. В годы первых пятилеток советская промышленность строилась авральными темпами, планы устанавливались заведомо невыполнимые, оборудование часто было импортное и непривычное, квалифицированных кадров не хватало. Аварии, простои, брак, невыполнение плана — всё это в логике сталинской системы интерпретировалось как «вредительство».
Знаменитое Шахтинское дело 1928 года, дело Промпартии 1930 года, Кемеровское дело 1936 года — всё это били прежде всего по инженерно-техническому руководству промышленности. По данным историка Р. Маннинг, обобщённым в исследовании «The Soviet Economic Crisis of 1936–1940 and the Great Purges» (в сборнике «Stalinist Terror», Cambridge, 1993), в годы Большого террора 1937–1938 годов было репрессировано более 30 процентов директоров крупных промышленных предприятий СССР. Большинство — расстреляны.
Особенно опасной была должность директора оборонного завода. Любой срыв плана по выпуску снарядов, танков, самолётов автоматически интерпретировался как саботаж. Знаменитый авиаконструктор Андрей Туполев был арестован в 1937 году и провёл годы в «шарашке» — специальной тюрьме для конструкторов. Сергей Королёв был осуждён в 1938 году и провёл несколько лет в лагере и шарашке. Им повезло — их не расстреляли. Многим другим — повезло меньше.
Почему шли? По той же причине, что и в наркомы. Отказаться было невозможно. Карьерный рост в советской системе вёл прямиком на эти должности — и каждый, кто получал такое назначение, обычно уже был встроен в систему настолько глубоко, что развернуться не мог. Кроме того — и это важно — была настоящая, искренняя вера в дело. Многие из репрессированных директоров и главных инженеров до последнего отказывались верить, что система, которой они служили, поступит с ними несправедливо.
Военачальник высшего ранга
Третья «расстрельная» категория — высший командный состав Красной Армии. Здесь статистика 1937–1938 годов вообще не имеет аналогов в мировой военной истории.
По данным военного историка О.Ф. Сувенирова в монографии «Трагедия РККА 1937–1938» (М., 1998), из 5 маршалов Советского Союза было расстреляно 3 (Тухачевский, Егоров, Блюхер — последний забит на допросах). Из 5 командармов 1-го ранга — расстреляны все 5. Из 10 командармов 2-го ранга — расстреляны все 10. Из 57 комкоров — расстреляны 50. Из 186 комдивов — репрессированы более 150. Из 16 армейских комиссаров — все 16. Из 397 комбригов — репрессированы около 220.
Это были люди, которые брали Зимний, прошли Гражданскую войну, командовали округами, разрабатывали военную доктрину. И все они оказались, по версии следствия, шпионами и заговорщиками.
Почему шли в военные? Потому что советская власть с первых лет создала исключительно благоприятные условия для военной карьеры. Командирские пайки, отдельное жильё, заграничные стажировки, общественный престиж — всё это притягивало активную молодёжь из крестьянских и рабочих семей. И кто мог в 1925 или 1930 году предположить, что через десять лет надетые погоны окажутся приговором?
Партийный работник: первый секретарь обкома.
Четвёртая категория — партийные функционеры регионального уровня. Особенно — первые секретари обкомов и крайкомов ВКП(б).
В годы Большого террора прошла фактически полная замена партийной номенклатуры. По данным, приведённым в монографии Дж. Арч Гетти и О.В. Наумова «The Road to Terror: Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932–1939» (Yale University Press, 1999, русское издание — 2010), из 139 членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на XVII съезде в 1934 году («съезд победителей»), было репрессировано 98. Из 1966 делегатов того же съезда было репрессировано 1108. Большинство — расстреляны.
Первый секретарь обкома в 1937 году был фигурой одновременно всевластной и обречённой. В своём регионе он был фактически удельным князем. Но любая «разнарядка» из Москвы на разоблачение «врагов народа» приводила к тому, что в первую очередь репрессировался сам первый секретарь — как «не разглядевший» врагов в собственном аппарате.
Почему шли? Потому что партийная карьера в 1920–30-е годы была единственным реальным социальным лифтом для миллионов выходцев из низов. Идти было — куда? В колхоз? На завод чернорабочим? Или — в райком, обком, ЦК, во власть, в кабинеты, в персональные машины и пайки? Выбор для любого активного и амбициозного человека той эпохи был очевиден. Риск, конечно, был. Но риск всегда казался — чужим.
Дипломат и разведчик
Пятая «расстрельная» профессия — кадровый дипломат и сотрудник внешней разведки. Особенно те, кто работал за границей.
В 1937–1938 годах в СССР были отозваны и репрессированы десятки полпредов, советников, торговых представителей. Расстреляны были полпреды СССР в Германии, Латвии, Болгарии, Турции, Афганистане, Великобритании. Уничтожен был практически весь старый кадровый состав Иностранного отдела ОГПУ-НКВД — внешней разведки. Знаменитые разведчики того поколения — Артузов, Слуцкий, Шпигельглас, Малли — все погибли в эти годы.
По подсчётам историка С.А. Кондрашова в книге «Знать всё о противнике» (М., 2010), репрессии 1937–1938 годов фактически обескровили советскую внешнюю разведку — настолько, что в первые месяцы Великой Отечественной войны страна оказалась практически слепа в отношении гитлеровских планов.
Почему шли в дипломаты и разведчики? Заграничная работа в СССР была одной из самых притягательных карьер. Возможность увидеть мир, иметь приличную зарплату в валюте, доступ к недоступным товарам, общественное уважение — всё это привлекало лучших выпускников вузов. И опять-таки, в 1930 году никто не мог предположить, что в 1938-м все эти преимущества обернутся приговором.
Бухгалтер и кассир: «расстрельность» поздней эпохи
Если в сталинское время «расстрельной» была преимущественно политическая и руководящая работа, то в позднесоветский период появилась своеобразная категория «расстрельных» профессий другого толка — связанных с материальной ответственностью.
После принятия Указа Президиума Верховного Совета СССР от 5 мая 1961 года «Об усилении борьбы с особо опасными преступлениями», предусматривавшего смертную казнь за хищения социалистической собственности в особо крупных размерах, расстрельной де-факто стала должность директора торговой базы, заведующего крупным магазином, главного бухгалтера большого предприятия, директора ресторана.
Знаменитые «хлопковые дела», «рыбные дела», «брежневская мафия», «дело Соколова» (директора Елисеевского магазина, расстрелянного в 1984 году) — всё это били по людям, занимавшимся торговлей и распределением материальных ценностей. Юрий Соколов, директор гастронома №1, был расстрелян именно за хищения в особо крупных размерах. По подсчётам, в 1960–1980-е годы по «экономическим» статьям было расстреляно более 8 тысяч человек.
Почему шли? Потому что эти должности давали несоразмерные с обычной советской зарплатой возможности. Директор крупного гастронома в Москве жил несравнимо лучше, чем академик. И опять — все надеялись, что пронесёт.
Общая природа советской «расстрельности».
Если суммировать, то «расстрельность» советских профессий имела одну общую природу. Это были должности, дававшие максимальный доступ — к власти, к ресурсам, к возможностям. И именно поэтому система, нуждавшаяся в виноватых, всегда находила виноватых среди тех, кто этими доступами пользовался.
А шли — потому что советская модель социальной мобильности была устроена жёстко. Либо ты идёшь наверх — со всеми рисками — либо остаёшься внизу, с гарантированной нищетой и беспросветностью. Выбор был не между «опасной карьерой» и «безопасной жизнью». Выбор был между опасностью и беспросветностью. И большинство активных людей этот выбор делали в пользу первого. С известным исходом — для многих, но не для всех.
Тех, кто прошёл через эту систему и уцелел, отличал, как правило, исключительный инстинкт самосохранения. Но история запомнила не их — а тех, кто шёл и сгорел. Потому что именно их судьбы и сделали советские карьерные траектории тем, чем они стали в коллективной памяти: историей о цене, которую платили за возможность подняться над общей судьбой.
