История знает немало случаев, когда человек становился легендой. Но есть сюжет более редкий и странный: когда живой человек — путешественник, генерал или монарх — в глазах чужого народа превращался в божество. Русским в этом смысле «везло» неоднократно: наших соотечественников обожествляли папуасы Новой Гвинеи, монгольские ламы и буряты-буддисты.
«Человек с Луны»: Миклухо-Маклай на Берегу его имени
Самый известный и лучше всего задокументированный случай — история Николая Николаевича Миклухо-Маклая. В сентябре 1871 года корвет «Витязь» высадил 25-летнего учёного на северо-восточном берегу Новой Гвинеи, у залива Астролябия. Папуасы, никогда прежде не видевшие белого человека, оказались перед необъяснимым явлением: существо со светлой кожей, прибывшее на огромной лодке, извергающей дым.
В языке жителей деревни Бонгу для Маклая нашлось определение — «каарам тамо», «человек с Луны». Логика была безупречной: светлый — значит, лунный. Сам учёный, скрупулёзно фиксировавший всё в дневниках (они изданы и являются главным источником по этой истории), поначалу не разубеждал туземцев, понимая, что репутация сверхъестественного существа — лучшая гарантия безопасности одинокого исследователя.
Репутацию укрепляли эпизоды, вошедшие в классику этнографической литературы. Маклай поджигал спирт — и папуасы убеждались, что он может воспламенить воду, а значит, способен спалить и море, и деревню. Когда один из туземцев решил проверить его смертность и Маклаю сообщили об угрозе, тот демонстративно лёг спать среди возможных врагов — поступок, окончательно убедивший папуасов в его нечеловеческой природе: смертный так себя не ведёт.
Важно, что культ Маклая пережил самого Маклая. Этнографические экспедиции, работавшие на Берегу Маклая в XX веке — в том числе советские экспедиции 1970-х годов с участием Д. Д. Тумаркина, крупнейшего биографа учёного, — зафиксировали: спустя столетие в Бонгу сохранялись предания о Маклае как о культурном герое. Топоры, ножи, семена растений, которые он привёз, вошли в местные мифы о происхождении благ цивилизации. Русский учёный занял в фольклоре папуасов место, которое в классической мифологии занимают Прометей и ему подобные: даритель, пришедший извне и изменивший мир.
Ирония в том, что сам Маклай был убеждённым гуманистом и последовательно доказывал единство человеческого рода. Человек, боровшийся с расовыми теориями, стал объектом культа — судьба любит такие сюжеты.
Бог войны на белой кобылице: барон Унгерн в Монголии
Второй случай — из совсем другого теста. Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг, остзейский барон на русской службе, генерал-лейтенант, в 1920–1921 годах вторгся со своей Азиатской конной дивизией в Монголию, выбил из Урги китайские войска и восстановил на престоле духовного владыку Монголии Богдо-гэгэна VIII.
Для монголов это событие имело не политическое, а религиозное измерение. Освободитель, пришедший с севера, суровый воин с неистовым взглядом — Унгерн был осмыслен в категориях буддийской традиции. Историк С. Л. Кузьмин, автор фундаментального исследования биографии барона и публикатор архивных документов о нём, приводит свидетельства того, что в монгольской среде Унгерна воспринимали как воплощение гневного божества — защитника веры. Чаще всего называют Махакалу или Джамсарана (Бегце) — гневных дхармапал, «богов войны» ламаистского пантеона. Богдо-гэгэн пожаловал барону высокие титулы, включая ханский, что вписало чужеземца в сакральную иерархию монгольской государственности.
Сам Унгерн, человек мистического склада, в эту роль охотно вжился: он всерьёз рассуждал о возрождении империи Чингисхана и вёл себя как орудие кармы, а не как белый генерал. Финал известен: разгром, выдача красным, суд в Новониколаевске и расстрел в сентябре 1921 года. Но в монгольском фольклоре барон остался — фигурой страшной и сверхъестественной, о которой рассказывали легенды ещё десятилетия спустя. Гневное божество и должно быть страшным: культ Унгерна — это культ ужаса, а не благодарности, и в этом его принципиальное отличие от культа Маклая.
Белая Тара на российском престоле
Третий сюжет — самый масштабный по охвату и самый неожиданный: обожествление русских монархов. В 1766 году бурятские ламы признали императрицу Екатерину II воплощением Белой Тары — одного из самых почитаемых божеств буддийского пантеона, богини милосердия и долголетия. Поводом стала политика веротерпимости: Екатерина узаконила буддизм в Российской империи и учредила пост Пандито Хамбо-ламы — главы буддистов Восточной Сибири.
С точки зрения буддийской логики всё сходилось: правительница, покровительствующая Учению, не может не быть эманацией просветлённого существа. Существенно другое: статус воплощения Белой Тары не умер вместе с Екатериной, а стал переходить к её преемникам на престоле. Русский «Белый царь» — Цаган хан — в глазах бурят, калмыков и части монголов был не просто далёким владыкой, а сакральной фигурой буддийской вселенной. Эта традиция зафиксирована в трудах востоковедов ещё с дореволюционных времён — начиная с классических работ А. М. Позднеева — и подробно разобрана в современной буддологической литературе.
На рубеже XIX–XX веков эта религиозная концепция получила и политическое звучание: бурятский лама Агван Доржиев, наставник Далай-ламы XIII, развивал идею особой миссии России как покровительницы буддийского мира, вплоть до отождествления её с легендарной северной Шамбалой. Большая политика и религиозная мифология сплелись здесь так тесно, что разделить их не всегда возможно. Но факт остаётся фактом: несколько поколений русских императоров — включая Николая II — почитались частью буддийских подданных и соседей империи как живое божество. Ни одна другая европейская династия подобным похвастаться не может.
Пограничные случаи: где кончается факт и начинается легенда
Добросовестность требует провести черту. Вокруг темы «русских богов» накопилось немало сюжетов, которые тиражируются из публикации в публикацию, но документальной основы не имеют или имеют шаткую.
Так, периодически всплывает история об индуистском «храме Николая II» в Индии — убедительных академических подтверждений существования организованного культа последнего императора за пределами России нет. Рассказы о том, что Пржевальского в Тибете считали святым или божеством, — тоже скорее красивая экстраполяция: путешественника уважали и боялись, но в пантеон не включали. Отдельная категория — фольклорные легенды о Ленине, бытовавшие в 1920-е годы в Средней Азии и на Востоке, где вождь революции приобретал черты эпического героя-избавителя. Этнографы такие тексты фиксировали, но между эпическим героем и божеством дистанция существенная, и честнее её не перепрыгивать.
Правило здесь простое: подлинное обожествление оставляет след — ритуалы, предания, зафиксированные исследователями на месте. У Маклая, Унгерна и «Белого царя» такой след есть. У остальных — в лучшем случае эффектная цитата из мемуаров.
