Еда среди могил
Один из самых сильных культурных шоков для итальянца или француза — трапеза прямо на кладбище. Российская блогерша, живущая в Италии, рассказала, как её знакомая-итальянка пришла в ужас от одной мысли об этом: «Как людям кусок в горло лезет? Я бы не смогла есть среди могил!». Для европейца кладбище — это место тишины и молитвы. Идея consumption пищи и напитков среди могил вызывает у них шок, даже если это сделано с уважением.
Для русской традиции картина обратная. Поминки на кладбище, особенно в день похорон, — это не «пикник среди мёртвых», а акт включения покойного в трапезу. В Новоладожском уезде существовал обычай «опахивания» могилы перед поминанием: мужчины проводили по холмику шапкой, женщины — платком или передником. В Тихвинском уезде умершего поминали на кладбище испечёнными накануне ржаными калитками и пирогами, а в Лужском — ржаными пирожками, пшеничной сдобой и медом, разведённым водой. Это не «еда на костях», а разделение трапезы с тем, кто только что ушёл.
Итальянцы, по словам блогерши, не оставляют еду на кладбище. В русской традиции оставление еды на могиле — способ накормить душу. В Костромской губернии верили, что душа умершего приходит на поминки и принимает участие в общей трапезе, поэтому на стол ставили лишний прибор или клали ложку. В некоторых местах, наоборот, лишнюю ложку не клали, «чтобы умерший хлеба не ел» — но в основе обоих обычаев лежало одинаковое представление: мёртвый может есть, если ему дать возможность.
Рюмка для покойника
Отдельный шок — алкоголь на поминках. Православная церковь не одобряет употребление спиртного в такие моменты, но народная традиция берёт верх. На столе появляются рюмки с крепким спиртным, а иногда и символическая рюмка для покойного с кусочком хлеба, накрывающим «тару» сверху.
Для американца или европейца это выглядит как языческий пережиток. Им сложно понять, как можно считать, что душа умершего может «обидеться», если её не угостят спиртным. В США, напротив, поминки проходят скромно: небольшой фуршет с лёгкими закусками, употребление алкоголя не приветствуется или ограничивается бокалом вина.
В русской традиции рюмка для покойного — не «угощение» в бытовом смысле, а символическое включение умершего в круг живых. В Лужском уезде рюмку с водкой и хлеб для умершего клали к иконам, где они находились до 40-го дня. В Костромской губернии местами было принято, что на поминки может прийти всякий — бедные и нищие становились обычными гостями на похоронах. Отсюда пословица: «Мертвому помины, а живому имянны».
Открытый гроб
Итальянский священник Стефано Каприо, много лет проживший в России, называет одной из самых поразительных для западного человека черт православных похорон открытый гроб в храме. В католической традиции гроб закрывается по дому и несётся закрытый через улицу до храма. В храме служится заупокойная литургия при закрытом гробе.
В русском обряде гроб остаётся открытым. По наблюдению Каприо, это не столько шокирует, сколько воспринимается как более правильное: «почитание тела мертвого дома — это очень принято, очень долго люди ходят и стоят перед мертвым телом».
Публицист Яков Кротов видит в этом радикальное отличие от погребальных обычаев первых христиан. Те считали, что труп — это мёртвое тело, в нём уже нет жизни, и потому это «нечто нечистое». Христа похоронили до заката солнца, по еврейскому обычаю. В русском православии, напротив, видно «желание продлить время пребывания с умершим, не торопиться с похоронами». Кротов даже проводит параллель с Мавзолеем: «здесь Ленин как бы ещё не до конца похоронен. Мы с ним всё ещё прощаемся, и прощаемся, и каждое следующее поколение будет прощаться. Смерть задержана».
Причитания: искренность или «притворство»?
Европейских путешественников XVII века шокировали русские похоронные плачи. Секретарь шведского посольства Энгельберт Кемфер в 1663 году описывал похоронную процессию, где за телегой с гробом ехали «вопящие и с притворными рыданиями плачущие пять женщин». Его коллега Йохан Георг Керб писал: «Они нанимают женщин равно суеверных, как и нечестивых, которые с купленными воплями проводят тело покойника».
Дипломат Адам Олеарий в 1646 году наблюдал в русской Нарве поминки и оставил детальное описание: «Часть присутствующих стояла, часть лежала на камнях, рыдая и причитывая, вопрошая умерших. Если мимо проходил знакомый, они обращались к нему, разговаривали с ним, смеялись, а когда он уходил, снова начинали рыдать».
Для европейца это выглядело фальшью и лицемерием. С одной стороны, их шокировала традиция оплакивать покойника за деньги. С другой — крайне экспрессивное выражение горя казалось «притворным», неестественным.
Но русская причеть — это не театр. Это способ самовыражения, исповедь на миру. В похоронных причитаниях выражение чувств родных связано с потерей близкого человека, с укорами в том, что он их оставил, с представлением тягот и невзгод, которые ожидают семью после смерти родного человека. Женщина, которая причитает, не «играет» горе — она его проговаривает. Для русской традиции это способ выжить, а не спектакль.
Суеверия, которые кажутся мистикой
Русские похоронные обычаи насыщены суевериями, которые для иностранцев кажутся настоящей мистикой.
Завешанные зеркала — один из самых известных. В доме покойного обязательно завешивают зеркала. Считается, что душа умершего может испугаться, увидев своё отражение, или, наоборот, напугать кого-то из живых. Зеркала остаются завешенными на протяжении 40 дней — периода, в течение которого душа, по православным представлениям, находится в земном мире. Для американцев и европейцев подобные обычаи кажутся странными, ведь в их культурах зеркала не играют никакой роли в похоронных обрядах.
Чётное количество цветов. В России на похороны приносят только чётное количество цветов. Это связано с древним поверьем, что чётное число символизирует завершённость, конец. Живым, напротив, дарят нечётное количество, чтобы подчеркнуть продолжение жизни. У американцев всё наоборот: чётное количество цветов дарят живым, а на похороны приносят любые букеты, не задумываясь о символике.
Поминальные дни — девятый и сороковой. В православии считается, что на девятый день душа предстаёт перед Богом, а на сороковой — окончательно покидает земной мир. Эти даты сопровождаются особыми ритуалами, молитвами и поминальными застольями. В западных странах таких обычаев нет: после похорон родственники и близкие редко собираются вместе, чтобы вновь помянуть умершего.
Что на самом деле пугает
Если отбросить внешнюю экзотику, европейца в русских похоронах пугает не еда на могиле и не рюмка для покойного. Пугает интенсивность. Русские похороны не заканчиваются после того, как гроб опущен в землю. Они продолжаются — на девятый день, на сороковой, через год. Они включают в себя громкий плач, а не сдержанные слёзы. Они предполагают открытый гроб и долгое прощание. Они разрешают еду и алкоголь там, где европейская традиция требует тишины.
Европейская культура смерти — это культура дистанции. Смерть выносится за пределы повседневной жизни, гроб закрывается, кладбище становится местом для молитвы, а не для трапезы. Русская культура смерти — это культура включения. Мёртвый остаётся частью семьи, его кормят, ему наливают, с ним разговаривают, его оплакивают громко и долго.
Это не «дикость» и не «язычество». Это другая антропология. Европеец видит в смерти разрыв, который нужно принять и пережить. Русский видит в смерти переход, в котором нужно помочь — и себе, и тому, кто ушёл. Отсюда еда, рюмка, плач и сорок дней. Отсюда и шок, который испытывает европеец, впервые попавший на русские похороны.
