Астапово: слова, сказанные шепотом
За неделю до смерти, 31 октября 1910 года, в Астапово, Толстой продиктовал дочери последнюю редакцию того, что исследователи называют его «определением жизни» или «формулой Бога». Текст этот сохранился в записных книжках и был опубликован в 58-м томе Полного собрания сочинений. Вот он:
«Бог есть то неограниченное Все, чего человек осознает себя ограниченной частью. Истинно существует только Бог. Человек есть проявление Его в веществе, времени и пространстве. Чем больше проявление Бога в человеке (жизнь) соединяется в проявлениях (жизнями) других существ, тем больше он существует. Соединение этой своей жизни с жизнями других существ совершается любовью. Бог не есть любовь, но чем больше любви, тем больше человек проявляет Бога, тем больше истинно существует» .
Это — не афоризм, не утешительная формула для потомков. Это итог. Сгусток мысли, которую Толстой вынашивал десятилетиями. И если мы хотим понять, что здесь сказано, нужно увидеть, откуда эти слова пришли.
Бог как «неограниченное Все»
Толстой не верил в личного Бога. Это не новость. Еще в дневнике 1899 года он писал: «Одна из главных причин зла нашей жизни есть воспитываемая в нашем христианском мире вера в грубого, еврейского Бога личного; тогда как главный признак Бога в том, что он ничем не ограниченный, следовательно, не личный» .
Для Толстого «личный Бог» — это проекция человеческих страхов и надежд, антропоморфизм, недостойный серьезной мысли. Бог — не старик на облаке, не Судия, не Творец в библейском смысле. Бог — это «Все», бесконечное и непостижимое, частью которого ощущает себя человек. И в этом ощущении — единственный доступный нам контакт с божественным.
Профессор Университета Осло Пол Колсто, автор фундаментального исследования «Еретическое православие: Лев Толстой и Русская православная церковь», отмечает важную вещь: богословие Толстого — это «перевернутое православие». Православие теоцентрично: человек познается в свете Бога-Творца. Толстой идет в противоположном направлении: он исходит из человека, из его внутреннего опыта, и уже из этого опыта постулирует Бога как необходимое условие смысла . Бог Толстого — не данность откровения, а вывод из мучительного вопрошания: «Зачем я живу, если умру?»
«Бог не есть любовь»
Это, пожалуй, самая парадоксальная часть астаповской формулы. Толстой, которого принято считать проповедником любви, вдруг говорит: «Бог не есть любовь». Что это значит?
Разгадка — в продолжении фразы. Бог не есть любовь, «но чем больше любви, тем больше человек проявляет Бога» . Любовь — не сущность Бога, а механизм, способ, которым конечный человек соединяется с бесконечным. Через любовь к другим существам человек расширяет свое «проявление», становится больше, чем просто «Лев Николаевич», ограниченный телом, временем, пространством.
Это не сентиментальное христианство. Это почти буддийская по духу мысль: личность — иллюзия, ограничение, которое нужно преодолеть. «Истинно существует только Бог». Человек — лишь «проявление». И чем больше он растворяется в других, тем больше он есть.
В. Г. Чертков, ближайший сподвижник Толстого, записал его предсмертные слова: «Все я… все проявления… довольно проявлений… вот и все» . Эти обрывки — как эхо астаповской формулы. «Проявление» кончается. Остается «все».
Что говорят критики
С. Н. Булгаков, философ, который знал Толстого лично и написал о нем одну из самых глубоких работ, видел в этом учении опасную подмену. Христианская аскеза, говорил Булгаков, есть путь к духовной независимости. Толстой же превратил ее в «социальную, физиократическую утопию», в идеализацию мужицкого труда, в «религиозный материализм» . По Булгакову, Толстой создал религию «человекобога» — учение, в котором человек в своей рациональной самоуверенности занимает место Бога .
Иван Ильин называл Толстого «духовным нигилистом». Бердяев — пантеистом. Мережковский — «ясновидцем плоти» . Все они сходились в одном: Толстой отверг живого Бога христианства и предложил взамен абстракцию, философему, конструкцию ума.
И все же — вот что важно — сам Толстой не считал свое учение «конструкцией». Для него это была реальность, обретенная ценой десятилетий мучительных поисков. В «Исповеди» он рассказывает, как на Кавказе, в лесу, слушая звуки природы, он вдруг понял: «Знать Бога и жить — одно и то же. Бог есть жизнь» . Не «Бог — это идея», не «Бог — это принцип». Жизнь. То, что бьется в груди, что растет в траве, что смотрит на тебя из глаз другого человека.
Тайна Шамордина
Есть еще один эпизод, который не дает покоя биографам. По пути из Ясной Поляны Толстой заезжал в Шамордино, к сестре, монахине Марии Николаевне. Существует рассказ, записанный отцом Георгием, будто Толстой сказал сестре: «Машенька, я раскаиваюсь в своем учении об Иисусе Христе» .
Сергей Лосский, богослов, исследовавший этот эпизод, предупреждает: доказательств нет. Сестра Толстого никому из семьи этих слов не передавала. Неизвестно, кто сообщил их отцу Георгию. Скорее всего, это легенда, возникшая из желания видеть раскаяние там, где его не было . Но Лосский делает важное наблюдение: к концу жизни Толстой перестал «грубо нападать на традиционные учения и обряды Церкви» . Он стал мягче. Возможно, ближе к примирению — не с Церковью, но с той реальностью смерти, которая стояла у дверей.
«Вот и конец, и ничего!»
Есть свидетельство, которое для многих перечеркивает всю астаповскую формулу. 6 ноября, за день до смерти, Толстой сел на постель и громко, внятно сказал: «Вот и конец — и ничего!» .
Православные авторы, такие как И. М. Концевич, ухватились за эти слова как за доказательство краха: смотрите, его религия не дала ему успокоения, перед лицом смерти он увидел пустоту . Английский писатель Кальдерон даже написал книгу «Лже-Толстой» — The Wrong Tolstoi .
Но так ли это? «Ничего» может означать не нигилизм, а исчезновение «я», растворение «проявления» в том «неограниченном Всем», о котором он писал за неделю до этого. «Все я… все проявления… довольно проявлений». Смерть — конец «проявления». Но не конец «всего».
Душан Маковицкий, врач и близкий друг Толстого, записал его слова: «А мужики-то, мужики как умирают!» — и прослезился . Толстой всю жизнь завидовал простоте мужицкой веры, мужицкой смерти. Ему самому эта простота не далась. Слишком много было вопросов, сомнений, анализа. Слишком «рациональный» был человек — на свою беду.
Что осталось
Астаповская формула Бога — это не «определение» в том смысле, какой вкладывает в это слово церковное богословие. Это попытка свести к нескольким строкам то, что Толстой искал всю жизнь: смысл, который не умирает вместе с телом.
Он не сказал: «Бог есть Любовь». Он сказал: «Бог есть то неограниченное Все». Любовь — путь, не цель. Соединение с другими — способ расширить свое существование за пределы отмеренного срока.
С. Н. Булгаков, при всей своей критике, признавал: Толстой был «могущественным пророком истинной, высокой духовной культуры» . Он бичевал «материалистическую культуру комфорта», звал к простоте, к ответственности, к отказу от насилия. Это осталось.
Осталось и другое: образ старика, который в восемьдесят два года ушел из дома, чтобы умереть в пути. Не в Ясной Поляне, среди портретов и книг. На станции, в чужой постели. Как странник. Как человек, который до конца искал — и не нашел покоя.
Бог Толстого не дал ему покоя. Но, может быть, покой он и не искал. Искал — истину. И нашел ее в той форме, в какой мог: «Истинно существует только Бог. Человек есть проявление Его в веществе, времени и пространстве».
Это не утешение. Это честность. Перед смертью Лев Толстой не притворялся.
