В биографии Гоголя римские годы — самые счастливые и самые мифологизированные. Про писателя, создавшего главную книгу о России на виа Систина, рассказывают многое: как он читал главы русским художникам, как его чествовала русская колония, какие дары он получил за свою поэму. Интернет-пересказы уверенно сообщают о некоем «подарке», врученном Гоголю в Риме за «Мертвые души». Что это было на самом деле — и было ли? Разбираемся по письмам самого писателя, мемуарам Павла Анненкова и Сергея Аксакова и работам гоголеведов — и обнаруживаем, что подарков, строго говоря, было несколько, и самый ценный из них не влезал ни в какую коробку.
Рим — родина «Мертвых душ»
Сначала — рама, без которой картина непонятна. Гоголь приехал в Рим в марте 1837 года, раздавленный известием о гибели Пушкина, подсказавшего ему сюжет поэмы. И именно Вечный город стал местом, где «Мертвые души» из замысла превратились в книгу. Парадокс, который сам писатель сформулировал в знаменитом письме Плетневу: о России ему писалось только вдали от России. «Рим — родина моей души», — признавался он; отсюда, с римского «прекрасного далека», и увидена вся Русь первого тома — включая птицу-тройку.
Здесь же, в Риме, летом 1841 года поэма была закончена и переписана набело, отсюда Гоголь повез рукопись в Москву — навстречу цензурным мытарствам и триумфу мая 1842 года, когда книга вышла в свет. А уже осенью 1842-го писатель вернулся в Рим и зимовал там первым автором России. Так что у сюжета «подарок за "Мертвые души" в Риме» есть все декорации. Вопрос — в реквизите.
Подарок первый: пять тысяч от императора
Самый документированный «римский подарок» Гоголь получил еще до того, как поэма была дописана, — и именно он сделал ее возможной. Весной 1837 года писатель, оставшийся за границей без средств, обратился за помощью, и Жуковский — вечный ангел-хранитель русской литературы — исходатайствовал у Николая I пособие. Пять тысяч рублей ассигнациями догнали Гоголя в Риме; его благодарственное письмо Жуковскому сохранилось и опубликовано в академическом собрании сочинений. Позднее, в 1845 году, последовал и второй монарший дар — трехлетний пенсион по тысяче рублей серебром в год, также выхлопотанный друзьями.
Называть это «подарком за "Мертвые души"» можно лишь с оговоркой — деньги давались не за книгу, а на жизнь писателю, от которого ждали книг. Но по существу император, сам того не зная, оплатил создание поэмы, в которой Россия увидела себя без прикрас. Гоголеведы давно оценили эту иронию: первый том «Мертвых душ» написан в Риме в значительной мере на казенные деньги.
Подарок второй: труд Анненкова
Летом 1841 года, когда поэма дописывалась, Гоголь получил в Риме дар иного рода — и мы знаем о нем из первых рук. Молодой литератор Павел Анненков, поселившийся с Гоголем на виа Систина, взял на себя труд переписчика: под диктовку автора он изготовил беловую копию шести глав «Мертвых душ». Его мемуарный очерк «Гоголь в Риме летом 1841 года» — классика русской мемуаристики и главный источник о том, как рождалась поэма: Анненков описал и рабочие утра с диктовкой, и то, как сам он, переписывая, хохотал над похождениями Чичикова, а довольный автор сдержанно замечал: «Старайтесь не смеяться, Жюль».
Анненков работал даром, из одного благоговения перед писателем — и это был, если угодно, подарок Гоголю за «Мертвые души», врученный до всякой публикации: недели чужого труда, вложенные в чужую книгу. История литературы оплатила этот дар сторицей — без анненковских воспоминаний мы почти ничего не знали бы о римской жизни Гоголя.
Подарок третий: портрет кисти Иванова
А теперь — о том дарении, которое ближе всего к букве нашего заголовка. Ближайшим другом Гоголя в Риме был Александр Иванов, годами писавший в своей мастерской «Явление Христа народу». Их союз — писателя, создающего поэму о мертвых душах, и художника, пишущего картину о пробуждении душ, — одна из самых красивых глав русской культуры, подробно исследованная гоголеведением.
В 1841 году, в самый год завершения «Мертвых душ», Иванов написал портрет Гоголя — тот самый, хрестоматийный: писатель в халате, с длинными волосами, с усталым и мягким взглядом. Гоголь, всю жизнь не любивший позировать и запрещавший тиражировать свои изображения, для Иванова сделал исключение — и портрет предназначался в дар Жуковскому, что придавало затее характер дружеского заговора: лучший художник русского Рима писал лучшего писателя для их общего благодетеля. Сегодня этот портрет, самый проникновенный из прижизненных, хранится в Русском музее, а его авторские повторения разошлись по собраниям — включая Третьяковскую галерею.
Строго говоря, и здесь дарителем выступал скорее Гоголь, чем одаряемым. Но римская колония расплатилась с автором «Мертвых душ» той монетой, какой владела: Иванов — портретом, гравер Федор Иордан — многолетней дружбой, о которой оставил воспоминания, художник Федор Моллер — еще одним знаменитым портретом, писанным по просьбе самого Гоголя для его матери. За свою поэму писатель получил от русского Рима не ларец с адресом, а бессмертие в красках — обмен, прямо скажем, невыгодным не назовешь.
Обеды, именины и то, чего не было
Остается спросить: а был ли все-таки церемониальный подарок — с речами, вручением и растроганным юбиляром? Честный ответ: в проверяемых источниках — письмах Гоголя, мемуарах Анненкова, Иордана, Аксакова («История моего знакомства с Гоголем» — главный свод свидетельств о триумфе поэмы) — такого события нет. Больше того, оно противоречило бы всему, что мы знаем о характере писателя: Гоголь панически избегал чествований. Документирована обратная ситуация: в Риме он сам любил угощать — его именины 1838 года в садах виллы Зинаиды Волконской, где писатель потчевал русских художников, вошли в мемуары как один из самых светлых дней его жизни. Кормить друзей макаронами, приготовленными по собственному рецепту, в тратториях у Пьяцца ди Спанья — это по-гоголевски; принимать лавровые венки — нет.
Показательно и то, как Гоголь встретил сам триумф «Мертвых душ». Пока Москва и Петербург кипели спорами о поэме — Аксаков подробно описал этот шум, — автор в Риме мучился вторым томом и просил друзей присылать ему не похвалы, а критику, желательно самую беспощадную. Человек, публично сжегший продолжение своей главной книги, к наградному жанру был устроен спиной.
