В страшном голоде 1932–33 годов, охватившем южные районы СССР, включая Украину, сыграли свою роль не только ошибки властей, но и позиция самих крестьян. Несколько лет в стране происходило тотальное уничтожение скота — люди буквально объедались мясом, лишь бы не отдавать животных в коллективные хозяйства. Но за этой картиной «пиров обжорства» стоит не природная склонность к расточительству, а индивидуалистская жадность нежелание значительной части крестьянства подняться выше хозяйственных интересов и понять ту идею, которая изначально задумывалась как всеобщее благо.
Скот как мера благополучия
Количество скота во все времена было одним из главных показателей богатства крестьянина в Восточной Европе. Сельские жители относились к домашним животным бережно, мясо ели нечасто, чему способствовали и православные посты. Скот был не просто едой — он был капиталом, который передавался из поколения в поколение.
Первый удар по поголовью нанесла Гражданская война. В годы НЭПа численность животных восстановилась. Но ситуация вновь ухудшилась в конце 1920-х, когда советская власть усилила нажим на зажиточные и середняцкие хозяйства. Хлебозаготовительный кризис 1927/28 годов привёл к применению чрезвычайных мер — в том числе статьи 107 УК РСФСР о спекуляции, направленной против зажиточных крестьян. Уже тогда крестьяне начали сокращать посевы и резать скот.
Почему резали скот
Но по-настоящему массовое истребление животных спровоцировал курс на «сплошную коллективизацию». Не желая отдавать скотину колхозам, крестьяне пускали её под нож. Для многих это был единственный способ протеста против «принудиловки». Зажиточные крестьяне, вложившие в скотину годы упорного труда, были не готовы добровольно расстаться с ней. «Всё равно это будет не моё», — рассуждали они.
Пословица "гладко было на бумаге, да забыли про овраги" сработала вновь. Вполне предсказуемые жадность и нежелание вдаваться в тонкости "всеобщего блага" при отъёме личной собственности почему-то стали для большевиков полной неожиданностью. Крестьяне, ещё недавно поддержавшие революцию и советскую власть, восприняли лозунг "землю – крестьянам" как призыв к созданию индивидуальных хозяйств, а не всеобщего колхоза. Они не захотели двигаться дальше в большевистском русле — туда, где личный интерес должен был уступить место общенародному.
Свидетельства той эпохи сохранили картину всеобщего забоя. В одном из дневников конца 1929 года читаем: «В деревне стоит стон... Вместо единоличных хозяйств, обрадовавших было мужичков, вместо хуторов и отрубов — коллективизация... Принуждаемые к ней крестьяне режут скот и птицу и входят в обобществлённое хозяйство, сравнявшись в нищете». Автор этих строк остался неизвестен, но суть передана точно: люди убивали собственное будущее, чтобы оно не досталось государству.
«Эпидемия обжорства»
Однако обнищанию предшествовал краткий период объедения мясом. Сельская местность превратилась в одну большую скотобойню. Британский историк Исаак Дойчер — автор биографии Троцкого, чьё описание носит ярко выраженный литературный и оценочный характер, — дал этому явлению запоминающуюся формулу: «эпидемия оргиастического обжорства», которая «распространялась от деревни к деревне, от волости к волости, от губернии к губернии». Мужчины, женщины и дети, по его словам, «набивали брюхо, срыгивали и возвращались к котлам».
Пиршества действительно сопровождались алкогольными возлияниями. Пьяные селяне доходили до того, что сжигали свои конюшни и хлева. В меньшей степени под нож пускали коров, в большей — мелкий скот. «Свиней поели начисто», — сокрушался один из участников совещания окружкомов при Сибкрайкоме в Новосибирске 30 января 1930 года.
То же самое происходило на Украине, где традиционно разводили много свиней. По деревням прошёл слух: с каждого владельца хряков власти будут требовать натуральный налог в виде сала. В ответ украинцы местами полностью истребили свиней.
Не пиршество, а непонимание
Важно понимать: «пиры обжорства» — не проявление лени или беспечности. Это была реакция людей, которые не смогли или не захотели увидеть дальше собственного двора. Мясо на рынке поднялось в цене до 2–4 рублей за килограмм, что дало дополнительный стимул к забою. Тотального «скотоцида» удалось избежать лишь в некоторых приграничных районах, где крестьяне успели перегнать стада за рубеж.
Усиленный забой скота продолжался вплоть до самого голода. Михаил Пришвин записал в дневнике 2 февраля 1930 года: «Вообще это мясо, которое сейчас едят — это мясо, так сказать, деградационное, это поедание основного капитала страны». В этих словах — суть трагедии: крестьяне проедали то, что должно было кормить их годами.
Катастрофа животноводства
Советское правительство пыталось остановить забой, но ничего, кроме репрессивных мер, придумать не могло. Анастас Микоян, выступая с докладом «О снабжении мясом и овощами», обвинил в происходящем «кулацкую агитацию». В январе 1930 года вышло постановление ЦИК и СНК «О мерах борьбы с хищническим убоем скота», по которому районные исполнительные комитеты получили право конфисковывать имущество кулаков, режущих скот. Самих бывших сельских богатеев стали отправлять в лагеря. Во время этой жёсткой борьбы острословы придумали лозунг на грани фола, пародирующий реальные призывы советской печати: «Вырвем у кулака яйца с мясом!»
Масштабы катастрофы показывает статистика. В 1927 году в стране насчитывалось 67 млн голов крупного рогатого скота, а в 1933 году их стало 38,8 млн. В два раза сократилось количество лошадей — с 30 до 15 млн. Поголовье свиней уменьшилось с 20 до 12 млн голов. Восстановить численность животных до Великой Отечественной войны не удалось, а война привела к новому спаду.
