26 июня 1953 года в Кремле произошло событие, не имевшее прецедентов за всю советскую историю: прямо на заседании высшего руководства страны был арестован человек, которого вся страна считала вторым после Сталина, — маршал, глава объединённого МВД, куратор атомного проекта Лаврентий Берия. О том, как он вёл себя в те минуты и в последующие месяцы, написаны горы литературы — и в этих горах документальная порода густо перемешана с пустой породой позднейших легенд.
Заседание, которое было ловушкой
Начнём с обстановки. К лету 1953 года Берия — формально второй человек в государстве, фактически же его коллеги по Президиуму ЦК доведены до состояния тихой паники. За сто дней после смерти Сталина Берия развил бешеную активность: амнистия, прекращение «дела врачей», записки по национальному вопросу, инициативы по Германии. Соратники читали эту активность однозначно — рвётся к единоличной власти, а компромат в его сейфах найдётся на каждого. Хрущёв позднее не скрывал: боялись все. Заговор сложился стремительно, и его успех держался на одном условии — полной внезапности.
Внезапность удалась стопроцентно. Берию вызвали на заседание Президиума — рутинное, каких десятки. Никакой охраны сверх обычной, никаких предчувствий: по всем свидетельствам, Берия приехал в Кремль спокойным, не подозревая, что коллеги уже распределили роли, а в соседней комнате ждёт сигнала группа военных во главе с маршалом Жуковым и генералом Москаленко, проведённых в Кремль в обход бериевской охраны — с оружием, что само по себе было неслыханным нарушением кремлёвских порядков.
«Что случилось, Никита?»
Что происходило в зале, мы знаем из мемуаров участников — Хрущёва, Жукова, Москаленко, из позднейших рассказов Молотова и Кагановича. Оговоримся сразу: мемуаристы противоречат друг другу в деталях и каждый тянет одеяло на себя — это нормально для воспоминаний о таком событии, и историки, тот же Олег Хлевнюк, призывают читать их с поправкой на самолюбие авторов. Но канва совпадает.
Маленков открыл заседание неожиданной темой — «о деле Берии». По воспоминаниям Хрущёва, Берия искренне опешил и, повернувшись к нему, спросил: «Что случилось, Никита? Что ты ищешь в моих штанах?» — фраза, которую Хрущёв воспроизводил в разных вариантах, но неизменно с одним смыслом: Берия не понимал, что происходит. Затем посыпались обвинения — в интриганстве, в шпионаже, в стремлении поставить МВД над партией. Берия пытался отвечать, оправдываться, апеллировать к товарищам — но заседание шло по написанному сценарию. Маленков нажал кнопку звонка; в зал вошли военные. Жуков, по его собственному рассказу, скомандовал: «Берия, встать! Вы арестованы» — и сзади заломил ему руки.
Деталь, кочующая по всем пересказам: рука Берии в момент появления военных потянулась к портфелю, лежавшему на подоконнике или на столе, — Хрущёв утверждал, что перехватил её, заподозрив оружие. В портфеле, по той же версии, оружия не оказалось. Была ли эта деталь на самом деле или родилась в позднейших рассказах для драматизма — проверить невозможно; историки относят её к разряду «мемуарных украшений». Достоверно одно: сопротивления Берия не оказал никакого. Ни борьбы, ни криков, ни попытки позвать охрану — человек, командовавший самой мощной карательной машиной мира, был взят голыми руками за несколько секунд.
Ночь в Кремле и слово «Тревога»
Дальше начался самый нервный этап операции: арестованного нужно было вывезти из Кремля, кишевшего сотрудниками МВД. Берию продержали до темноты в одной из комнат, а ночью вывезли на заднем сиденье машины на гарнизонную гауптвахту, а затем — в бункер штаба Московского округа ПВО. Тюрьмам собственного ведомства Берию доверить, понятно, не могли.
Как он вёл себя в эти часы? По свидетельству Москаленко, подавленно и тихо: просил разрешения сходить в туалет, был бледен, о побеге или сопротивлении не помышлял. Существует известный рассказ о листке, на котором Берия во время заседания якобы успел написать красным карандашом слово «Тревога» — то ли пытаясь передать сигнал охране, то ли машинально. Документ такого рода в опубликованных материалах дела отсутствует; сюжет остаётся на совести мемуаристов. Что документировано твёрдо — так это молниеносная нейтрализация бериевского окружения: вскоре были арестованы его ближайшие соратники, а верные ему части не двинулись с места, потому что попросту ничего не узнали вовремя.
Письма из бункера: «Егор, ведь ты меня знаешь…»
А вот дальше начинается материал, в подлинности которого сомнений нет, — и он красноречивее любых мемуаров. В первые дни заключения Берия написал членам Президиума несколько писем — собственноручных, сохранившихся в архиве и опубликованных в сборниках документов («Лаврентий Берия. 1953», «Политбюро и дело Берия»). Эти тексты — психологический документ исключительной силы.
Тон писем нарастает от растерянного к отчаянному. Берия признаёт «ошибки», кается в «недопустимом поведении» по отношению к товарищам, клянётся в преданности партии. Он обращается к Маленкову по-свойски — «Егор», напоминает о десятилетиях совместной работы, о дружбе семей. Он торгуется: согласен на любую работу, «на самую маленькую», готов ехать куда пошлют — просит лишь сохранить жизнь. Последнее из писем, от 1 июля, — уже почти крик: строки бегут вразнос, Берия умоляет вмешаться, «пока не поздно», разобраться, не губить. Потом ему, по-видимому, перестали давать бумагу.
Никакой позы, никакого достоинства обречённого — паника, торг, мольба. Люди, десятилетиями наблюдавшие, как ведут себя на краю гибели жертвы самого Берии, не могли не отметить мрачной симметрии: машина, которую он обслуживал, сработала на нём штатно, и вёл он себя в её жерновах так же, как большинство её жертв, — надеясь до последнего, что «товарищи разберутся».
Следствие и приговор
На следствии, которое вела Прокуратура СССР под руководством генпрокурора Руденко, Берия, судя по опубликованным протоколам, держался сообразно обстоятельствам: частично признавал факты (в том числе бытовые обвинения), отрицал главное — измену и шпионаж, каялся в «морально-бытовом разложении». Историки единодушны в том, что само дело было политическим и оформлялось по канонам сталинской юстиции: обвинение в работе на иностранные разведки было такой же условностью, как аналогичные обвинения 1937 года. Реальные преступления Берии — организация репрессий — в приговоре присутствовали, но в причудливой упаковке «заговора против советского государства».
Суд специального присутствия под председательством маршала Конева в декабре 1953 года был закрытым и скорым. О последних минутах Берии есть свидетельство присутствовавшего при расстреле генерала Батицкого и акт о приведении приговора в исполнение 23 декабря 1953 года. Рассказы о том, что Берия перед смертью умолял о пощаде, исходят от участников казни и проверке не поддаются; акт сух: приговор приведён в исполнение.
