20 октября 1982 года на Большой спортивной арене в Лужниках после матча «Спартак» — «Хаарлем» в давке на лестнице погибли 66 человек. Через четыре месяца Московский городской суд вынес приговор коменданту арены Юрию Панчихину: три года. Это был потолок — больше по статье «Халатность» советский суд дать не мог. Но до конца срока Панчихин не досидел: подоспела амнистия к 60-летию СССР, и наказание сократили наполовину. Директора стадиона и его заместителя освободили от ответственности по той же амнистии ещё до приговора. Так работала статья 172 Уголовного кодекса РСФСР — одна из самых мягких в кодексе, который за хищение в особо крупном размере предусматривал расстрел.
Что было написано в кодексе
Статья 172 УК РСФСР 1960 года определяла халатность как «невыполнение или ненадлежащее выполнение должностным лицом своих обязанностей вследствие небрежного или недобросовестного к ним отношения, причинившее существенный вред государственным или общественным интересам либо охраняемым законом правам и интересам граждан». Санкция — лишение свободы на срок до трёх лет, или исправительные работы до одного года, или увольнение от должности.
Три варианта наказания — и ни один из них не был обязательно связан с тюрьмой. Суд мог ограничиться тем, что человек лишался кресла. Исправительные работы означали удержание до двадцати процентов зарплаты по месту работы, нередко — той же самой. Квалифицирующих признаков у статьи не было: халатность, повлёкшая смерть людей, и халатность, повлёкшая порчу партии консервов, юридически были одним и тем же составом с одной и той же верхней планкой.
Для сравнения: статья 92 (хищение путём злоупотребления служебным положением) давала до четырёх лет за простое и до пятнадцати за особо крупное. Статья 154 (спекуляция) — до семи лет. Статья 85 (нарушение правил безопасности движения на транспорте, повлёкшее гибель людей) — до пятнадцати. Должностное лицо, чья небрежность стоила жизней, рисковало меньше, чем шофёр, сбивший пешехода, и несопоставимо меньше, чем завскладом, вынесший с базы ящик колбасы.
Кто мог быть халатным
Субъектом статьи 172 было только должностное лицо. Примечание к статье 170 определяло его как человека, постоянно или временно выполняющего функции представителя власти либо занимающего должность, связанную с организационно-распорядительными или административно-хозяйственными обязанностями. Директор, начальник цеха, главный инженер, комендант, заведующий — да. Рядовой инженер, мастер без подчинённых, оператор, водитель — нет.
Это создавало любопытную асимметрию. Если рабочий по неосторожности устраивал аварию, его судили по общеуголовным статьям о неосторожном убийстве (статья 106, до трёх лет) или неосторожном тяжком телесном повреждении (статья 114, до двух), либо по специальным — о нарушении правил охраны труда (статья 140, до пяти лет при гибели людей), правил безопасности горных работ (статья 216, до пяти) или на взрывоопасных предприятиях (статья 217, до семи). Начальника, который не обеспечил безопасность, судили по 172-й — и получал он, как правило, меньше. Советские криминалисты это видели. В учебнике «Курс советского уголовного права» ленинградской школы и в монографии А. Я. Светлова «Ответственность за должностные преступления» (Киев, 1978) обсуждалась несоразмерность санкции тяжести последствий, но до конца брежневского правления статью не трогали.
Что считалось «существенным вредом».
Главным оценочным понятием статьи был «существенный вред». Кодекс его не расшифровывал, и всё зависело от следователя и суда. Комментарий к УК РСФСР под редакцией Ю. Д. Северина, настольная книга судей семидесятых и начала восьмидесятых, трактовал вред широко: это и материальный ущерб, и срыв плана, и дезорганизация работы, и подрыв авторитета органов власти, и нарушение прав граждан. Размер ущерба в рублях не фиксировался — в отличие от хищения, где граница крупного размера была проведена жёстко.
Практика сложилась так: дело о халатности возбуждали, когда нужно было найти виноватого и когда умысел доказать не удавалось. Не растрата, не злоупотребление, не саботаж — просто «недосмотрел». Это была статья для тех случаев, когда событие уже произошло, партийные органы требовали наказания, а следствие не находило ни корысти, ни прямого нарушения специальных правил.
Как это выглядело в суде
Самый громкий пример — пожар в гостинице «Россия» 25 февраля 1977 года, в котором погибли 42 человека. Расследование вёл Следственный комитет при Прокуратуре СССР, дело было под контролем ЦК, но результат оказался скромным: к ответственности привлекли нескольких работников гостиницы, отвечавших за противопожарную безопасность, и сроки были короткими. Причину пожара однозначно так и не установили. Огласка была минимальной — в «Правде» вышло короткое сообщение ТАСС, и о приговоре широкая публика узнала много позже.
Лужниковское дело 1982–1983 годов стало редким случаем, когда суд применил максимум. Панчихин, назначенный комендантом за несколько месяцев до трагедии, получил три года; милицейское руководство, отвечавшее за организацию выхода зрителей, не было привлечено вовсе. Защита и родственники погибших указывали, что комендант стал «назначенным виноватым», — но статья 172 и была устроена так, что виноватым по ней оказывался тот, на чьём столе лежала инструкция, а не тот, кто принимал решения.
Канадский исследователь советского правосудия Питер Соломон, изучавший практику уголовного преследования хозяйственников, отмечал, что в брежневский период прокуратура возбуждала дела о должностных преступлениях с оглядкой на партийные органы: без санкции райкома или обкома директор предприятия под следствие не попадал. Халатность оказывалась удобным компромиссом — руководителя наказывали, но не уничтожали. Сроки по 172-й на практике чаще всего были условными, или заменялись исправительными работами, или гасились амнистиями.
Амнистия как часть системы
Амнистии при Брежневе объявлялись регулярно: к 50-летию Октября в 1967-м, к 50-летию СССР в 1972-м, к 30-летию Победы в 1975-м, к 60-летию Октября в 1977-м, к 60-летию СССР в 1982-м. Все они освобождали осуждённых за неосторожные преступления на срок до трёх лет или сокращали им наказание наполовину. Поскольку потолок по халатности был именно три года, практически каждый осуждённый по 172-й попадал под ближайшую амнистию. Для человека, получившего срок за халатность в год юбилея, тюрьма могла закончиться, не начавшись.
К этому добавлялась практика условного осуждения с обязательным привлечением к труду, введённая указом 1970 года, — осуждённый ехал «на химию», работал на стройке народного хозяйства и формально свободы не лишался. Для должностного лица с хорошей характеристикой и партбилетом это был обычный исход.
Почему статья была мягкой.
Логика здесь не в гуманизме. Плановая экономика держалась на хозяйственниках, и государство не было заинтересовано в том, чтобы сажать их за каждую аварию. Директор, который сорвал план, потому что не починил крышу, был нужен на своём месте или на соседнем. Главным наказанием для руководителя в брежневском СССР был не суд, а партком: выговор с занесением, снятие с должности, исключение из партии — это ломало карьеру вернее любого приговора. Уголовное дело заводили, когда были жертвы, когда дошло до ЦК и когда нужно было показать обществу, что виновный найден.
Жёсткость кодекса распределялась иначе. Она была направлена против тех, кто покушался на государственную собственность с корыстью — расхитителей, спекулянтов, валютчиков. Небрежность, не приносившая выгоды, наказывалась мягко, потому что не воспринималась как угроза строю. Человек, по вине которого погибли десятки людей, но который при этом ничего не украл, в глазах системы оставался своим.
