Иван Иванович, Петр Петрович, Сергей Сергеевич — для нас такие сочетания звучат привычно, иногда даже солидно. Однако много лет назад на Руси подобное имя показалось бы опасной ошибкой. Назвать новорожденного так же, как его здравствующего отца, считалось почти тем же, что поторопить отцовскую смерть. Откуда взялся этот запрет и почему он в конце концов рухнул?
Имя как часть человека
Начать придется с того, что значило имя для средневекового человека. Для нас это ярлык, по которому человека окликают. Для наших предков имя было частью самого человека, его судьбы и доли. Исследователи славянской народной культуры, авторы словаря «Славянские древности», собрали множество свидетельств: имя скрывали от чужих, им можно было навредить, его «передавали» вместе с качествами прежнего носителя.
Из этого логично следовало правило: у одного имени в пределах семьи может быть только один живой хозяин. Двое тезок под одной крышей неизбежно мешают друг другу. В народных представлениях, записанных этнографами XIX–XX веков, это часто формулировали так: у тезок один ангел-хранитель на двоих, а значит, один из них долго не проживет. Тот же круг верований заставлял опасаться и имени умершего в младенчестве ребенка: его не спешили давать следующему, чтобы не повторить судьбу.
Сын, названный в честь живого отца, оказывался его прямым соперником за общую долю. Кто-то должен был уступить, и обычно уступал старший.
Как называли князей
Лучше всего этот обычай виден на материале правящей династии, потому что о Рюриковичах мы знаем больше, чем о ком-либо другом. Литвина и Успенский проследили выбор имен в княжеском роду на протяжении шести столетий и показали, что имянаречение здесь подчинялось строгим правилам.
Главное из них: имя ребенку давали в честь уже умершего родственника, чаще всего деда или прадеда. Имя не придумывали, его возвращали в род. Новорожденный словно занимал опустевшее место предка, и родовое имя продолжало жить. Поэтому в домонгольской Руси так много повторяющихся Святославов, Владимиров, Мстиславов и Изяславов, но почти нет сыновей, названных в честь живых отцов.
Для князя это было и вопросом политики. Имя указывало на ветвь рода и на притязания: ребенок, получивший имя знаменитого деда, словно заранее заявлял права на его наследство и положение. Именем отца сына не нарекали, так как отцовское место еще было занято.
Два имени на одного человека
После крещения Руси система усложнилась. Князь получал два имени: родовое, славянское или скандинавское, и крестильное, христианское. Владимир Мономах в крещении был Василием, Ярослав Мудрый — Георгием, его внук Мстислав Великий — Федором.
Литвина и Успенский показывают, что запрет распространялся на оба имени, но действовал по-разному. Крестильные имена тоже наследовались по родству, и князья заботились о том, чтобы дети получали покровителей, связанных с семьей. При этом христианское имя открывало лазейку: оно было привязано к святому и церковному календарю, а не только к предку. Именно через эту лазейку старое правило впоследствии и начнет разрушаться.
Не только славянский обычай
Русские здесь не были исключением. Похожие правила известны у многих народов. В средневековой Скандинавии, с которой Рюриковичи были связаны и родством, и происхождением, детей обычно называли в честь умерших предков, и исследователи связывают это с представлениями о передаче родовой удачи вместе с именем. У евреев-ашкеназов обычай называть ребенка только в честь покойного родственника сохраняется до сих пор, а имя живого отца или деда давать сыну не принято.
Это не означает, что славяне откуда-то позаимствовали запрет. Скорее перед нами общая архаическая логика: имя — ограниченный ресурс рода, который нельзя делить между двумя живыми.
Святцы и крестьяне
У крестьян механизм был проще, но вел к тому же результату. Имя ребенку подбирал священник по святцам — по дню рождения или крещения, по памяти святого, пришедшейся на эти дни. Выбор был узким, а родители влияли на него далеко не всегда.
Календарь сам по себе не исключал совпадений, но народные представления о тезках делали свое дело. Если святцы «предлагали» имя отца, его старались обойти. Отсюда, кстати, и известная бедность деревенского именника: в одном селе могло жить несколько десятков Иванов, но в пределах одной семьи и одного поколения повторений избегали.
Как Москва нарушила правило
Первый заметный пролом в старой системе исследователи находят в Московском княжестве. Иван Калита назвал своего сына Иваном. Будущий великий князь Иван II Красный родился в 1326 году, при жизни отца, и стал Иваном Ивановичем.
Почему московский князь решился на то, что его предки сочли бы недопустимым? Литвина и Успенский обращают внимание на календарь: Иван II родился 30 марта, в день памяти преподобного Иоанна Лествичника. Имя пришло к ребенку от святого, а не от отца, и такое совпадение позволяло снять опасное противоречие. Крестильное имя, привязанное к святцам, оказалось сильнее родового запрета.
Дальше последовали новые примеры. Сын Ивана III от тверской княжны, Иван Молодой, родился в 1458 году, когда отец был жив и правил. Иван Грозный назвал Иваном своего второго сына, царевича Ивана Ивановича, родившегося в 1554 году. Дело в том, что к этому времени в Москве поменялось само представление о династии. Князь больше не был одним из многих братьев и племянников, ожидающих очереди на старший стол. Власть передавалась от отца к сыну, и имя отца в сыне подчеркивало не соперничество, а преемственность.
Окончательное отступление
К XVIII веку запрет в верхах общества утратил силу. Петр I назвал Петром своего сына от Екатерины, родившегося в 1715 году. Царевич Петр Петрович прожил всего три с половиной года, и современники, верившие в старые приметы, могли увидеть в этом подтверждение. Однако дворянство уже воспринимало подобные имена спокойно, а отчество, ставшее обязательной частью имени, только закрепляло моду на сочетания вроде «Николай Николаевич».
В деревне старые представления держались дольше. Этнографы фиксировали опасения насчет тезок еще в XX веке, хотя церковные святцы и позднее советская мода на имена постепенно уничтожали саму почву для них.
