Гражданская война — это всегда война без чётких конвенций. Когда брат идёт на брата, вопрос о статусе военнопленного повисает в воздухе. Кто он — пленный солдат, имеющий право на гуманное обращение, или изменник, заслуживающий пули? Гражданская война в России 1917–1922 годов дала на этот вопрос самые разные ответы — в зависимости от того, кто спрашивал, кто отвечал и на каком участке фронта это происходило.
Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов формально регулировали обращение с военнопленными. Но они были написаны для войн между государствами. А в Гражданской войне государство было одно — и оно раскололось надвое, а то и на десяток частей. Ни красные, ни белые, ни зелёные, ни националистические формирования не считали друг друга легитимными воюющими сторонами в международно-правовом смысле. И это развязывало руки всем.
Красные: от агитации до расстрела
Отношение большевиков к пленным было двойственным — и эта двойственность определялась прежде всего идеологией. С точки зрения марксистской теории, рядовые солдаты белых армий — обманутые трудящиеся, которых буржуазия и офицерство бросили в бой против их собственных классовых интересов. Стало быть, их нужно не уничтожать, а перевоспитывать.
На практике это означало следующее. Пленных солдат и младших офицеров после первичной фильтрации нередко ставили перед выбором: расстрел или вступление в Красную армию. Выбор, прямо скажем, не слишком сложный. По данным историка А.В. Ганина, специалиста по военной истории Гражданской войны, за весь период конфликта через Красную армию прошло порядка 50 000 бывших офицеров Русской императорской армии — значительная часть из них попала к большевикам именно как пленные.
Существовали специальные фильтрационные лагеря и концентрационные лагеря, созданные по декрету ВЦИК от 15 апреля 1919 года. Слово «концентрационный» в тот период ещё не несло коннотаций, связанных со Второй мировой войной, и использовалось в буквальном значении — место концентрации, сосредоточения. Условия в этих лагерях были тяжёлыми: скученность, недостаточное питание, антисанитария, эпидемии тифа. Однако системой целенаправленного уничтожения они не являлись — во всяком случае, на уровне официальной политики.
Другое дело — расстрелы без суда. Они происходили регулярно, особенно в отношении старших офицеров, казачьих атаманов, жандармов и тех, кого относили к «классово чуждым элементам». Приказы о «расказачивании», циркулярное письмо Оргбюро ЦК РКП(б) от 24 января 1919 года — документы, определявшие жёсткую репрессивную политику в отношении пленных казаков. На Дону и Кубани расстрелы пленных казачьих офицеров носили массовый характер.
Белые: зеркальная жестокость
Белое движение, при всей его разнородности, в обращении с пленными руководствовалось примерно той же логикой — только с обратным знаком. Рядовых красноармейцев зачастую рассматривали как мобилизованных крестьян, не виноватых в том, что их призвали. Комиссаров, членов партии, чекистов и командиров — расстреливали.
Колчаковское правительство в Сибири, деникинские войска на Юге России, армия Врангеля в Крыму — все они создавали лагеря для военнопленных. Условия содержания варьировались от сносных до чудовищных. В Сибири, где зимы были беспощадны, а снабжение хромало на обе ноги, смертность в лагерях от холода и болезней была колоссальной. Историк С.В. Волков, исследователь Белого движения, приводит свидетельства того, что в некоторых колчаковских лагерях смертность достигала 30–40 процентов — причём не от расстрелов, а от тифа, голода и отсутствия медицинской помощи.
Отдельную страницу занимает практика порки. В белых армиях телесные наказания пленных красноармейцев были делом обычным. Для офицеров старой школы это не было чем-то из ряда вон — в конце концов, порка была отменена в Русской армии только в 1904 году, и память о ней была жива. Но для бывших крестьян и рабочих, попавших в плен, порка становилась унижением, которое толкало к ненависти и — в случае освобождения — к мести.
Особый случай: иностранные интервенты
Присутствие иностранных войск на территории России добавляло в ситуацию дополнительный слой сложности. Британские, французские, американские, японские, чехословацкие части — все они в той или иной мере сталкивались с проблемой пленных.
Наиболее документирован опыт Чехословацкого корпуса. Чехословацкие легионеры, контролировавшие Транссибирскую магистраль в 1918–1920 годах, содержали пленных красноармейцев в вагонах-теплушках и наскоро организованных лагерях вдоль железной дороги. Условия были скверными, но целенаправленных массовых расстрелов со стороны чехословаков зафиксировано относительно немного — в отличие от колчаковских контрразведчиков, действовавших в тех же районах.
Японские войска на Дальнем Востоке отличались особой жёсткостью. Подавление партизанского движения в Приморье и Приамурье сопровождалось расправами над пленными, включая расстрелы и пытки. Николаевский инцидент 1920 года — уничтожение японского гарнизона партизанами Тряпицына — спровоцировал ответную волну репрессий против русского населения и пленных партизан.
Обмен пленными: редкие проблески гуманизма
При всей жестокости Гражданской войны практика обмена пленными всё же существовала. Наиболее известны случаи обмена в 1920 году — между Советской Россией и Польшей (в ходе Советско-польской войны, которая была тесно переплетена с Гражданской), а также между красными и врангелевцами.
В октябре 1920 года, перед эвакуацией белых из Крыма, Врангель и советское командование вели переговоры о судьбе пленных. Советская сторона гарантировала амнистию тем, кто сложит оружие. Однако после занятия Крыма красными войсками последовали массовые расстрелы — по различным оценкам, было казнено от 12 до 20 тысяч человек. Точные цифры до сих пор являются предметом дискуссий среди историков. Это был один из самых масштабных эпизодов уничтожения пленных и сдавшихся за всю Гражданскую войну.
Тиф как главный палач
Отдельно стоит сказать о факторе, который убивал пленных — и красных, и белых — эффективнее любых расстрельных команд. Эпидемии сыпного и возвратного тифа в 1918–1921 годах унесли, по различным оценкам, от 2 до 3 миллионов жизней на территории бывшей Российской империи. В лагерях для военнопленных, где скученность и антисанитария были нормой, тиф свирепствовал с особенной силой.
Медицинская помощь в лагерях по обе стороны фронта была минимальной. Лекарств не хватало даже для собственных раненых — что уж говорить о пленных. Врачи, работавшие в лагерях, сами становились жертвами эпидемий. Смертность от болезней среди пленных в отдельные периоды 1919–1920 годов многократно превышала смертность от расстрелов и казней.
