Сегодня Михаил Горбачёв прочно ассоциируется с крахом Советского Союза — политиком, чья перестройка привела к распаду великой державы. Но в середине 1980‑х годов американская разведка видела в нём совсем другую фигуру. Там его называли «решительным» и «бескомпромиссным», сравнивали с Никитой Хрущёвым и даже со Сталиным, считали «наиболее агрессивным и активным советским лидером со времён Хрущёва». Оценки, прямо скажем, далёкие от привычного нам образа «потерявшего страну генсека».
«Вероятный ортодокс»
Впервые имя Горбачёва попало в аналитические сводки ЦРУ в 1982 году — в разгар борьбы за власть после тяжело больного Леонида Брежнева. Шансы молодого ставропольского секретаря оценивались тогда невысоко: среди возможных преемников он считался аутсайдером, имевшим «наименьшее влияние и худшие позиции».
В его пользу говорили два обстоятельства: возраст — он был самым молодым членом Политбюро — и ответственность за сельское хозяйство, что позволяло сравнивать его с Никитой Хрущёвым. Однако сами эти параллели вовсе не сулили Западу либерализацию. Напротив, эксперты предупреждали президента Рейгана, что от «молодого поколения советской элиты» с тем же успехом можно ждать возвращения к «неосталинистской ортодоксии».
«Самый агрессивный со времён Хрущёва»
Когда в 1985 году Горбачёв всё же занял пост генсека, ЦРУ бросилось анализировать его первые шаги. Результат оказался тревожным для Вашингтона. Горбачёв, по наблюдениям аналитиков, не походил на прежних вождей. Он был решителен, бескомпромиссен и, главное, стремился принимать спорные решения, не оглядываясь на привычный аппаратный консенсус.
Вывод, сделанный по итогам первых ста дней правления, звучал как приговор: Горбачёв продемонстрировал себя «самым агрессивным и активным советским лидером со времён Хрущёва». Американцы видели в нём расчётливого продолжателя курса Юрия Андропова. И — что особенно их нервировало — угадать его дальнейшие действия было почти невозможно. Они прогнозировали, что авантюрный стиль молодого генсека вызовет сопротивление у чиновников «старой закалки», но не могли быть уверены, чем это закончится.
«Второй Сталин»
По мере того как Горбачёв разворачивал критику брежневского застоя, образ в глазах ЦРУ становился ещё мрачнее. Аналитики усмотрели в его риторике сходство со Сталиным. Правда, оговаривались: речь не шла о возврате к массовым репрессиям. Но в том, что касалось укрепления дисциплины, дифференциации оплаты труда и нетерпимости к местным бюрократическим «царькам», Горбачёв выглядел прямым наследником «отца народов».
После того как генсек объявил о начале перестройки, тревога переросла в открытое беспокойство. Радикальное повышение эффективности и производственной мощи СССР, а главное — рост советского влияния в мире были прямым вызовом интересам США. В ЦРУ вынесли вердикт, который сегодня звучит почти иронично:
«Михаил Горбачёв является самым грозным советским лидером из всех, с которыми Соединённые Штаты сталкивались со дня смерти Сталина. Он твёрдо привержен своему курсу… Хотя его шансы на успех вызывают сомнение, его решимость — нет».
Что пошло не так?
Аналитики ошиблись дважды. Сначала — в оценке Горбачёва как потенциального «нового Сталина». Потом — в собственных «сомнениях» относительно его успеха. Сомнения были обоснованными: реформы действительно буксовали, экономика трещала по швам, а политическая борьба нарастала. Но «успех», которого опасались в Лэнгли, всё же не наступил. Перестройка привела не к усилению, а к коллапсу сверхдержавы.
В итоге Горбачёв вошёл в историю не как грозный противник, а как человек, окончательно разрушивший сталинское наследие. Та ирония, что американская разведка изначально боялась в нём именно того, что он в конечном счёте и сделал: демонтировал советскую систему. Просто — совсем не так, как они предполагали.
