Русский язык умеет ставить в тупик даже тех, кто говорит на нем с рождения. Вот слово «красный». Красная девица — это красавица, красное солнышко — ласковое, красный угол — почетный. Но стоит продавцу на рынке заломить лишнего, и мы отрезаем: «Красная цена этому — триста рублей», имея в виду, что больше вещь не стоит ни копейки. Как один и тот же эпитет ухитряется означать и высшую похвалу, и потолок скупости?
Тысячу лет назад «красный» не был цветом
Начнем с факта, который многих удивляет: в древнерусском языке слово «красный» цвета не обозначало. Этимологический словарь Макса Фасмера — главный авторитет по происхождению русских слов — выводит его от праславянского корня «краса»: «красный» значило «красивый, прекрасный, прелестный». И только. Когда летописец или сказитель говорил «красная девица» или «красное солнце», он не сообщал ничего об окраске — он восхищался.
Доказательство лежит на поверхности — в родственных славянских языках, которые сохранили исходное значение. По-чешски krásný — это «красивый», по-словацки krásny — то же самое, по-сербски «красан» — «прекрасный». Ни в одном из этих языков слово не «покраснело». Цветовой сдвиг — чисто русская (и отчасти украинско-белорусская) инновация.
А как же древние русичи называли красный цвет? У них для этого был целый арсенал: «червлёный» и «чермный» — от червеца, насекомого, из которого добывали багряную краску (отсюда же «червонный» и украинское «червоний»), «багряный», «алый» (тюркское заимствование). В «Слове о полку Игореве» щиты русских воинов — червлёные, а не красные. Историки языка, в том числе классик отечественной филологии академик Виктор Виноградов в своих очерках по истории слов, относят окончательное закрепление за «красным» цветового значения примерно к XVI–XVII векам. Механизм сдвига понятен: красный цвет — праздничный, парадный, самый «красивый» из цветов в народной эстетике. «Красивое» и «алое» веками стояли рядом — пока цвет не перетянул слово на себя.
Мир, в котором всё «красное» — лучшее
До этого переворота русский язык успел наплодить десятки устойчивых выражений, где «красный» означает «лучший, парадный, почетный». И почти все они дожили до наших дней, образовав своеобразный языковой заповедник.
Красный угол — почетный угол избы, где висели иконы и куда сажали дорогого гостя. Красное крыльцо — парадное крыльцо дворца или богатого дома; в Московском Кремле Красное крыльцо Грановитой палаты было главным церемониальным входом, по которому цари шли венчаться на царство. Красные ворота, красные окна (парадные, наличные, в отличие от волоковых), красный товар — лучший, мануфактурный товар в лавке (отсюда «красные ряды» в торговых городах). Красная дичь — самая ценная охотничья добыча. Красная рыба — исходно осетровые, деликатес, лучшая рыба независимо от цвета мяса, которое у осетра, заметим, вовсе не красное. Красная горка — праздничная весенняя неделя. Красное словцо — острое, меткое выражение. «Долг платежом красен», «не красна изба углами, а красна пирогами» — везде «красен» значит «хорош».
Сюда же — и главная площадь страны. Красная площадь в Москве получила имя во второй половине XVII века вовсе не из-за кирпичных стен Кремля (которые к тому же столетиями были белёными): название означало «красивая, главная, торговая». Это подтверждает любой академический топонимический справочник Москвы.
И, наконец, красная строка. Выражение родилось в книжной культуре: первую строку новой главы писцы выделяли киноварью — краской алого цвета — и украшали орнаментом. Здесь оба значения слились воедино: строка была и красной по цвету, и красной по красоте.
Так что же такое «красная цена»
Теперь вернемся к нашему парадоксу. Загляните в словарь Даля — главный памятник живого великорусского языка XIX века. Даль фиксирует: красная цена — «самая большая, которую можно дать». Обратите внимание: не самая маленькая, а самая большая! Толковые словари XX века — от Ушакова до академических — уточняют: красная цена — это наивысшая цена, которую можно заплатить за что-либо, предельная справедливая стоимость.
То есть исходно «красная цена» — выражение из того же почетного ряда, что и красный угол с красным товаром. Это цена достойная, настоящая, честная — та, которой вещь действительно заслуживает, ее объективный максимум. Купеческая формула «красная цена этому товару — рубль» означала: рубль — это всё, чего товар стоит по совести; это его честный потолок.
Откуда же тогда ощущение, что «красная цена» — низкая? Из контекста употребления, и только из него. Выражение практически всегда произносится в ситуации торга и несогласия с запросом продавца. Просят тысячу — а мы отвечаем: «Красная цена этому пятьсот». Мы называем максимум, но этот максимум всегда ниже того, что с нас требуют, — иначе спорить было бы не о чем. За столетия такого употребления фраза намертво приросла к ситуации «сбивания цены», и в наивном восприятии «красная цена» стала синонимом дешевизны. Лингвисты называют такой механизм семантическим заражением: слово или оборот впитывает смысл типичного контекста. Слово «красная» тут по-прежнему значит «настоящая, справедливая» — просто справедливость в торге, как правило, оказывается не на стороне продавца.
Так что строгий ответ на вопрос из заголовка звучит неожиданно: «красная цена» — вовсе не низкая. Она предельная. Низкой ее сделала не семантика, а вечная сцена русского торга.
Девица осталась красной, а кафтан покраснел
Судьба выражения «красная девица» — зеркальное отражение той же истории. Когда в XVII веке слово «красный» окончательно ушло в цвет, старые фольклорные формулы не исчезли — они законсервировались. Сказка, былина и песня — жанры с окаменевшим языком: «красна девица», «красно солнышко», «весна-красна» передавались из поколения в поколение как неразъемные блоки, и цветовой переворот их не задел. Именно поэтому мы до сих пор понимаем «красную девицу» правильно — красивую, а не краснолицую: формула пришла к нам в заводской упаковке фольклора, вместе со смыслом.
А вот вне устойчивых сочетаний старое значение умерло. Уже для человека XVIII века «красный кафтан» — это кафтан алого цвета, и никак иначе. Язык проделал редкий трюк: одно слово живет в двух временах сразу. В свободном употреблении «красный» — только цвет; внутри старинных формул — только красота и почет. Мы переключаемся между этими режимами, даже не замечая.
Показательно, что язык не потерпел пустоты: когда «красный» ушел в цвет, на освободившееся место было произведено новое слово — «красивый». Оно образовано от той же «красы» и в письменных источниках распространяется как раз тогда, когда «красный» окончательно «краснеет». По сути, «красивый» — это заместитель, нанятый языком на должность, которую бросил «красный».
Двадцатый век: третья жизнь слова
История на этом не закончилась. В XX веке «красный» пережил еще одну смысловую революцию — политическую. Красное знамя революции (цвет, унаследованный от европейской революционной традиции XIX века) породило целый пласт: Красная армия, красный уголок, красный директор. Любопытно, что советская пропаганда охотно играла на двусмысленности: «красный уголок» в цехе или общежитии сознательно рифмовался с красным углом крестьянской избы — новое почетное место с портретом вместо иконы. Старое значение «почетный, главный» получило неожиданное идеологическое продолжение.
В итоге сегодняшний носитель русского языка держит в голове минимум три «красных»: цвет, красоту (в фольклорных формулах) и революцию. И все три — потомки одной древней «красы».
