В истории дома Романовых хватает дворцовых переворотов, когда трон брали силой. Но случай, когда законный наследник сам, добровольно и упрямо отказался от короны величайшей империи мира, — один. Зимой 1825 года Россия почти три недели присягала императору, который наотрез отказывался им быть. Эта странная пауза — междуцарствие — закончилась пушками на Сенатской площади. Разберёмся, почему цесаревич Константин Павлович так и не стал Константином I.
Наследник по закону
Начнём с азов. Павловский акт о престолонаследии 1797 года установил железный порядок: трон переходит от отца к старшему сыну, а при отсутствии сыновей — к следующему по старшинству брату. У Александра I законных сыновей не было, обе дочери умерли в раннем детстве. Значит, наследником автоматически становился второй сын Павла I — Константин.
Формально всё так и выглядело. Константин носил титул цесаревича, полученный ещё от отца за Итальянский и Швейцарский походы Суворова, в которых участвовал лично. С 1815 года он фактически правил Царством Польским, командуя польской армией и обосновавшись в Варшаве. Вся Россия считала его будущим государем. Проблема заключалась в том, что сам Константин государем быть не хотел — и имел на то причины, о которых страна не знала.
Человек не на своём месте
Константин Павлович был фигурой, мягко говоря, своеобразной. Современники в один голос отмечали его вспыльчивость, грубость и внезапные приступы гнева — павловская порода проявилась в нём куда сильнее, чем в старшем брате. При этом отходчив, по-своему честен и начисто лишён властолюбия — редчайшее качество в его семье.
Первый брак цесаревича с принцессой Юлианой Саксен-Кобургской, в православии Анной Фёдоровной, обернулся катастрофой: молодая жена, не выдержав характера мужа, в 1801 году уехала из России и больше не вернулась. Почти два десятилетия Константин жил фактически холостяком, пока в Варшаве не встретил польскую графиню Жанетту Грудзинскую.
Этот роман изменил всё. В 1820 году Александр I дал брату развод с Анной Фёдоровной, и Константин обвенчался с Грудзинской, получившей титул княгини Лович. Но брак был морганатическим — с особой не из владетельного дома. И Александр немедленно сделал оргвыводы: манифестом 1820 года было установлено, что дети от неравнородных браков членов императорской фамилии не имеют прав на престол. Формально сам Константин прав не лишался. Фактически — его династическая линия обрывалась, и все это понимали.
Отречение, о котором молчали
Дальше начинается самое интересное. Константин ещё в начале 1820-х годов в письмах брату прямо заявил, что не чувствует в себе «ни тех дарований, ни тех сил» для верховной власти и просит передать право наследования тому, кому оно следует после него, — третьему брату, Николаю. Мотивы были не только матримониальные. Константин отлично помнил, чем кончил их отец, задушенный заговорщиками в Михайловском замке, и, по свидетельствам близких, повторял, что не хочет разделить его судьбу. Трон в его глазах был не наградой, а смертным приговором с отсрочкой.
Александр отказ принял. В 1823 году появился секретный манифест: наследником престола назначался великий князь Николай Павлович. И вот здесь Александр I совершил роковую ошибку, которая едва не стоила династии трона. Манифест не обнародовали. Запечатанные конверты с ним положили на хранение в Успенский собор в Москве, в Государственный совет, Сенат и Синод — с предписанием вскрыть немедленно после кончины императора. О содержании знал узкий круг лиц: среди посвящённых — московский архиепископ Филарет и князь Александр Голицын. Сам Николай определённого официального уведомления не имел, хотя старший брат намекал ему о своих планах ещё в 1819 году. Страна продолжала считать наследником Константина.
Зачем Александр устроил эту конспирацию — историки спорят до сих пор. Вероятнее всего, император, склонный в последние годы к мистицизму и нерешительности, просто оставлял себе пространство для манёвра. Цену этой нерешительности заплатили другие.
Присяга императору, которого не было
19 ноября (1 декабря) 1825 года Александр I неожиданно умер в Таганроге — вдали от обеих столиц, в возрасте 47 лет. Известие шло до Петербурга неделю. И запустило юридический хаос.
Николай, зная о настроениях гвардии, где его не любили за педантизм и муштру, и не имея на руках официально обнародованного акта, первым присягнул Константину — и привёл к присяге войска и государственные учреждения. Когда члены Государственного совета вскрыли конверт с манифестом 1823 года, было поздно: столица уже целовала крест Константину I. В Москве присягнули тоже. Монетный двор успел изготовить пробные рубли с профилем нового «императора» — знаменитый константиновский рубль, ныне одна из легендарных редкостей нумизматики.
А Константин сидел в Варшаве и наотрез отказывался — от всего сразу. Он не желал ни принимать корону, ни приезжать в Петербург для формального отречения, ни издавать манифест. В письмах братьям он подтверждал прежний отказ, но настаивал: отрекаться публично ему не от чего, поскольку он никогда не считал себя императором. Юридически он был по-своему прав. Политически — создавал вакуум власти в самый опасный момент.
Между Петербургом и Варшавой заметались фельдъегери. Междуцарствие затягивалось, по столице ползли слухи, гвардия глухо волновалась. Николай оказался в положении почти безвыходном: переприсяга от Константина к Николаю выглядела в глазах солдат как узурпация младшим братом прав старшего.
Сенатская площадь как цена молчания
Этим вакуумом и воспользовались члены тайных обществ, годами готовившие выступление. Междуцарствие подарило заговорщикам идеальный предлог: солдатам объявили, что Константин — законный государь, что он не отрекался, а Николай отнимает у брата трон. Знаменитая легенда о том, будто нижние чины кричали «за Константина и жену его Конституцию», — скорее исторический анекдот, но суть он передаёт верно: солдаты выходили на площадь не за республику, а за «законного царя Константина».
14 (26) декабря 1825 года, в день переприсяги Николаю, восставшие полки встали на Сенатской площади. К вечеру всё было кончено картечью. Николай I начал царствование с крови — и с ясного понимания того, что запутанное, келейное решение вопроса о власти едва не погубило династию. Не случайно уже 13 декабря, накануне переприсяги, был издан манифест о восшествии Николая на престол, где вся история с отречением Константина излагалась подробно и гласно: урок был усвоен.
Что было дальше
Константин Павлович так никогда и не приехал объясняться в Петербург. Он остался в Варшаве при своей княгине Лович и своей польской армии — до ноября 1830 года, когда в Варшаве вспыхнуло восстание и цесаревичу пришлось спасаться из города. Ирония судьбы: человек, отказавшийся от российской короны отчасти из страха перед насильственной смертью, едва не погиб от рук повстанцев в первую же ночь мятежа. Умер он в июне 1831 года в Витебске — от холеры, эпидемия которой косила тогда западные губернии. Княгиня Лович пережила мужа всего на несколько месяцев.
Отказ, который сломал эпоху
История константиновского отречения — редкий случай, когда личное решение одного человека, помноженное на чужую нерешительность, изменило траекторию огромной страны. Откажись Константин публично и вовремя, обнародуй Александр манифест 1823 года при жизни — не было бы междуцарствия, а без междуцарствия выступление декабристов лишалось главного козыря, легитимной ширмы.
Сам же Константин, похоже, ни разу не пожалел о своём выборе. Он получил то, что хотел: жизнь с любимой женщиной вдали от петербургских интриг и — почти — вдали от судьбы отца. Корона Российской империи оказалась единственной вещью, которую в доме Романовых можно было отвергнуть. Правда, счёт за этот отказ оплатили другие — картечью на Сенатской площади.
