Русскую женщину XIX века можно было «прочитать» с расстояния в двадцать шагов, не задав ей ни одного вопроса. Одна коса, ленты, открытая макушка — девица, невеста на выданье. Две косы, убранные под повойник или кичку, ни единой пряди наружу — мужняя жена. Причёска работала как паспорт: возраст, семейное положение, право быть на гулянье, право сидеть за столом с бабами, право смотреть на парней. Система была строгой, единой почти на всём пространстве расселения восточных славян и держалась дольше многих законов.
Одна коса — одна воля
Девичья коса — центральный образ русского фольклора не случайно. Девушка на Руси не имела права обрезать волосы: коса была тем, что она растила с детства как приданое, не менее ценное, чем сундук с холстами. Чем длиннее и толще — тем краше и «здоровее» невеста, о чём прямо пели свадебные и хороводные песни. В косу вплетали ленты и косник — плоское или треугольное украшение из бересты, кожи или картона, обтянутое тканью, расшитое бисером, жемчугом, золотной нитью. Косник висел на конце косы, у самой спины, и был первым, что видел парень, идущий за девушкой в хороводе.
Головной убор незамужней при этом всегда оставлял открытой макушку. Венец, повязка, «коруна», «почёлок» — все они обручем охватывают голову, но не закрывают волосы сверху. Это принципиально. Этнограф Дмитрий Зеленин в «Восточнославянской этнографии» (1927) фиксирует правило как общее для великорусов, украинцев и белорусов: девица ходит с открытой головой, жена — с покрытой. Открытая голова означала свободу: «девичья воля», как называют это состояние свадебные плачи, — время, когда девушка ещё принадлежит роду отца, а не мужу.
Коса при этом связывалась с волей самым буквальным образом. В севернорусских причитаниях, записанных Елпидифором Барсовым и Павлом Рыбниковым в XIX веке, невеста прощается не с домом и не с матерью, а именно с «косой русой» и «красной красотой», под которой понимается и лента в косе, и сама девичья пора. «Красоту» на девичнике снимали и передавали младшей сестре или подруге — как эстафету.
Обряд, который делал из одной косы две
Решающий момент наступал не в церкви, а после венчания, иногда прямо на паперти, иногда уже в доме жениха. Обряд назывался по-разному — «окручивание», «повивание», «увивание», «скручивание», — но суть везде одна: девичью косу расплетают, волосы делят на две части, заплетают в две косы, укладывают вокруг головы или под затылком и надевают женский головной убор, после чего волос не видит больше никто, кроме мужа.
Расплетали косу обычно сваха вместе с крёстной или сестрой жениха, реже — сам жених. Расчёсывали гребнем, смоченным в вине или мёде, чтобы «жилось сладко». Иногда две косы заплетали одновременно две женщины, стоя с двух сторон, — и в ряде областей это делали на виду у всей свадьбы, под пение, иногда с нарочитой торопливостью: пока чешут да плетут, невеста должна причитать. Заплетённые косы укладывали «в кичку» — под твёрдую основу убора — или закалывали на затылке и накрывали повойником, мягкой шапочкой, а поверх ещё платком.
Нина Гаген-Торн в классической работе 1933 года «Магическое значение волос и головного убора в свадебных обрядах Восточной Европы» первая систематически описала этот ритуал как обряд перехода: смена причёски здесь — не косметика, а действие, которое реально меняет статус человека. До окручивания перед нами девица, после — молодка, «молодуха». Двух кос под убором никто не видит, но все знают, что они там, — и этого достаточно.
Что означало число «два».
Здесь надо быть осторожным. Крестьяне XIX века не оставили трактатов о символике, и всё, что говорят этнографы о смысле двух кос, — реконструкция по косвенным данным. Но реконструкция надёжная, потому что опирается на массовый материал.
Первое объяснение — простейшее и, вероятно, самое верное. Одна коса не поместится под повойник: длинная, тяжёлая, она будет вытягивать убор. Две косы, обёрнутые вокруг головы или уложенные плоско на затылке, дают ровную основу, на которую убор сядет плотно. Кичка и сорока — уборы сложные, многослойные, их носили постоянно, и волосы под ними должны быть уложены так, чтобы не сбиваться неделями. Практика диктовала форму.
Второе объяснение — символическое, и его приводит Галина Маслова в монографии «Народная одежда в восточнославянских традиционных обычаях и обрядах XIX — начала XX века» (1984). Две косы — знак парности, соединения двух родов и двух судеб: своей и мужа. Не случайно в некоторых местах одну косу плели «на себя», другую — «на мужа», а в ряде губерний в косы вплетали не ленты, а простой шнурок или ничего — украшаться замужней уже незачем и не для кого.
Третье — про плодородие и продолжение рода. В этнолингвистическом словаре «Славянские древности» под редакцией Никиты Толстого волосы у славян связываются с жизненной силой, здоровьем и плодовитостью; их прятали, чтобы уберечь и от «сглаза», и от посягательств. Две косы замужней — сила, отданная семье, а не выставленная на показ.
Стоит признать: строгого единообразия здесь не было. На юге России и в ряде украинских регионов замужние часто не плели двух кос, а просто закручивали волосы жгутом под убор или заплетали одну косу и укладывали её вокруг головы. Норма «две косы» доминировала на севере и в центре Великороссии, где сложился развитый тип твёрдого головного убора. Но правило «покрытая голова» действовало повсеместно и было куда важнее числа кос.
Простоволосая — значит опозоренная
Показать волосы замужней — было немыслимо. Слово «опростоволоситься» сегодня значит «оплошать», но его буквальный смысл — «остаться с простыми, непокрытыми волосами», то есть публично лишиться чести. Сорвать с женщины повойник считалось тяжёлым оскорблением; в псковских и новгородских источниках Средневековья за срывание женского головного убора предусматривалась плата за бесчестье. Сама женщина, оказавшись на людях без убора, не могла показаться домашним, пока не покроет голову.
«Домострой» середины XVI века, свод правил для зажиточной городской семьи, требует от жены ходить перед людьми «в благочинии», а благочиние в его понимании — прежде всего порядок в одежде и покрытая голова. Иноземцы, посещавшие Московию, — Адам Олеарий, Джайлс Флетчер — отмечали и то, как тщательно русские женщины прятали волосы, и то, что девичья коса, напротив, была на виду.
Эта строгость имеет вполне понятную логику. Волосы, и особенно длинные, у большинства традиционных культур считались признаком женской привлекательности и одновременно «опасным» местом, через которое на человека можно навести порчу. Незамужняя показывала косу, потому что искала жениха. Замужняя пряталась, потому что искать ей уже никого не надо, а беречь — есть что и кого.
