Психическая атака: кто и когда её впервые применил против русской армии
Скажи «психическая атака» — и любой русский человек увидит одну и ту же картину: черные каппелевские цепи из фильма «Чапаев», барабанный бой, папироса в зубах офицера, идущего на пулеметы. Кинематограф навсегда приватизировал этот термин для Гражданской войны. Между тем на русскую армию психическая атака впервые обрушилась двумя десятилетиями раньше — и шли в ней не белые офицеры, а солдаты кайзера Вильгельма. Случилось это 20 августа 1914 года под Гумбинненом, в первом большом сражении Восточного фронта Первой мировой. И закончилось для атакующих так скверно, что эхо той неудачи докатилось до берегов Марны и, по мнению ряда историков, изменило ход всей войны.
Восточная Пруссия, август четырнадцатого
Напомним диспозицию. Выполняя союзнический долг перед истекающей кровью Францией, Россия начала наступление в Восточную Пруссию раньше, чем завершила мобилизацию. 1-я армия генерала Ренненкампфа перешла границу 17 августа и в первом же столкновении у Шталлупенена заставила немцев отойти. Командующий германской 8-й армией генерал-полковник фон Притвиц решил дать русским встречное сражение и разбить их, пока не подошла 2-я армия Самсонова, наступавшая южнее.
Утром 20 августа немцы атаковали по всему фронту — от Гумбиннена до Гольдапа, отчего в отечественной литературе сражение и называют Гумбиннен-Гольдапским. На северном фланге корпус генерала Франсуа потеснил русскую 28-ю дивизию, понесшую тяжелые потери. Но судьба дня решалась в центре — там, где на позиции русского III армейского корпуса генерала Епанчина двинулся 17-й корпус генерала Августа фон Макензена, будущего фельдмаршала и одного из самых громких имен германской армии.
«Как на параде»: что увидели русские окопы
Военная энциклопедия описывает атаку макензеновцев без обиняков: германская пехота двинулась на русские позиции, как на параде, — в сомкнутом строю, густыми цепями и колоннами, под барабанный бой, с офицерами впереди. Очевидцы из русских окопов вспоминали жутковатую красоту зрелища: серо-полевые шеренги шли размеренно, в полный рост, словно на маневрах под Берлином, — и в этой механической неумолимости был расчет не только тактический, но и психологический. Противник должен был дрогнуть до первого выстрела.
Противник не дрогнул. Против Макензена стояли кадровые 25-я и 27-я пехотные дивизии — лучшее, что имела русская армия в августе 1914-го: обстрелянные унтеры, вымуштрованные пулеметные команды и артиллеристы, за плечами у которых был жестокий урок Русско-японской войны. Именно после Маньчжурии русская полевая артиллерия научилась тому, чего еще не умела германская, — работать с закрытых позиций и мгновенно переносить огонь.
Дальнейшее описано и в русских, и в немецких источниках почти одинаково. Русская пехота подпустила сомкнутые цепи на дистанцию верного выстрела и открыла беглый огонь; трехдюймовки 27-й артиллерийской бригады били по плотным построениям — промахнуться по такой цели было трудно. Наступающие шеренги таяли на глазах. Отдельные германские полки за считаные часы потеряли до половины состава; общие потери корпуса Макензена в этот день исчисляются примерно восемью тысячами человек — треть его пехоты.
Первое бегство германской армии
А затем случилось то, чего Великая война еще не видела: германская пехота побежала. Не отошла — именно побежала, бросая раненых, смешивая обозы, в панике, которую офицеры не могли остановить на протяжении многих километров. Генерал Николай Головин, крупнейший русский военный историк, разбиравший кампанию 1914 года на Русском фронте, приводил свидетельства с германской стороны: дороги в тылу 17-го корпуса были забиты бегущими, паника докатилась до Инстербурга. Это признавал и германский рейхсархив в официальной истории войны — эпизод для пруссаков настолько болезненный, что замолчать его было невозможно.
Психическая атака, таким образом, сработала — но ровно наоборот. Психологически сломленным оказался атакующий. Обнаружился фундаментальный просчет: тактика сомкнутых строев, рожденная доктриной «шока» и победами 1870 года, была рассчитана на противника, который дрогнет. Против устойчивой пехоты со скорострельной артиллерией она превращалась в организованное самоубийство. Русская армия, заплатившая за это знание кровью Мукдена, преподала урок немцам — правда, те выучили его быстро: уже через месяц-другой германская пехота на обоих фронтах перешла к разреженным цепям и перебежкам.
Была ли это «психическая атака» на самом деле?
Термина «психическая атака» в 1914 году не существовало — он утвердился в русском языке позже, а всенародным его сделал фильм братьев Васильевых в 1934-м. Применительно к Гумбиннену это определение — ретроспективное, закрепленное отечественной военно-исторической традицией и энциклопедическими изданиями.
Больше того: строгие историки заметят, что парадный строй макензеновской пехоты был не столько спланированным психологическим давлением, сколько следствием устава и самоуверенности. Германское командование презирало «отсталую» русскую армию, спешило и не провело толком ни разведки, ни артиллерийской подготовки — Макензен бросил корпус в лобовую атаку с ходу. Но в том и суть: любая психическая атака в истории — от Гумбиннена до Ледяного похода — есть ставка на моральное превосходство над противником вместо огневого. Немцы такую ставку сделали. И проиграли ее первыми в этой войне.
Ночь Притвица: паника наверху
Психологический разгром не ограничился бегущими ротами — он поднялся до штаба армии. Вечером 20 августа генерал фон Притвиц, потрясенный разгромом центра и известиями о наступлении Самсонова с юга, позвонил в Ставку и заявил, что 8-я армия отходит за Вислу — то есть отдает русским всю Восточную Прусию, колыбель прусской монархии. Для Берлина это прозвучало как гром. Через три дня Притвиц и его начальник штаба были сняты; в Восточную Пруссию отправились отставной генерал Пауль фон Гинденбург и герой Льежа Эрих Людендорф — тандем, которому предстояло стать фактическими правителями Германии.
Но главное решение было другим. Начальник германского Генштаба Мольтке-младший, встревоженный положением на востоке, снял с Западного фронта два корпуса и кавалерийскую дивизию и отправил их против русских. К сражению они не успели нигде: на востоке опоздали к Танненбергу, а на западе их не хватило в решающие дни битвы на Марне. Маршал Фош позже сформулировал то, что стало общим местом французской историографии: если Франция не была стерта с карты Европы, то этим она прежде всего обязана России. Гумбинненская победа — и та самая захлебнувшаяся парадная атака — стоят у истоков этой фразы.
