Представьте: вы попадаете в Москву или новенький Петербург начала XVIII века. Вокруг кипит петровская реформа, всё ломается и перестраивается — от бород до календаря. А что с языком? Смогли бы вы понять речь чиновника, купца, солдата? Ответ не так прост, как кажется. Русский язык петровской эпохи — это не тот гладкий литературный язык, который мы знаем по Пушкину. Это бурлящий котёл, в котором старое церковнославянское наследие сталкивалось с потоком иностранных слов, с живой народной речью и с попытками создать новый деловой стиль. Историки языка — а это прежде всего традиция, идущая от Виктора Виноградова, — называют петровскую эпоху переломной. Именно тогда закладывались основы того, что через сто лет станет нашим современным языком.
Но вот парадокс: при всей кажущейся близости, разговорная речь того времени во многом была бы вам понятна, а вот письменный, особенно высокий или канцелярский слог — гораздо труднее. Давайте разберёмся, где проходила эта граница понимания.
Три языка в одном: что слышал петровский русский
Чтобы понять масштаб, нужно вспомнить главное: единого литературного языка в нашем понимании тогда ещё не существовало. Виноградов в своих фундаментальных работах по истории русского литературного языка показывал, что в допетровскую и петровскую эпоху сосуществовало несколько систем. Первая — церковнославянский язык, язык богослужения, высокой книжности, торжественных текстов. Вторая — деловой, приказной язык московских канцелярий, на котором писались указы, грамоты, челобитные. И третья — живая разговорная речь, бытовой язык, на котором говорили дома, на торгу, в кабаке.
Современный человек, оказавшись в той среде, услышал бы именно эту пёструю картину. Бытовая речь крестьянина или ремесленника далась бы вам относительно легко — основной словарный фонд, базовая грамматика, привычные слова о еде, доме, работе остались в общем-то теми же. А вот стоило заговорить священнику с амвона или дьяку зачитать указ — и поток церковнославянских оборотов, причастий, особых форм аориста и имперфекта поставил бы вас в тупик.
Старые формы глагола: главный камень преткновения
Если говорить о том, что больше всего отделяет нас от человека петровской эпохи в грамматике, — это система прошедшего времени. В древнерусском и в книжном языке той поры ещё держались формы аориста и имперфекта — особые прошедшие времена, которые потом полностью исчезли. «Рече», «бысть», «глаголаху» — эти формы мы сегодня встречаем разве что в цитатах из Писания или в стилизациях. Хотя в живой разговорной речи к началу XVIII века они уже почти отмерли, в книжном и торжественном слоге они держались упорно.
Также непривычными показались бы вам остатки двойственного числа, особые звательные формы (когда к человеку обращались «отче», «брате», «господине»), сложные конструкции с причастиями. Всё это создавало бы ощущение, что вы слушаете язык хоть и родственный, но заметно архаичный — примерно как сегодня современный человек воспринимает церковное чтение на славянском: общий смысл уловить можно, но детали ускользают.
Лавина заимствований: петровское нашествие иностранных слов
А вот здесь начинается самое интересное и для нас неожиданное. Петровская эпоха — это время колоссального притока иностранных слов. Реформы требовали новых понятий: армия, флот, государственное управление, наука, ремёсла, мореходство — всё это приходило с Запада вместе со словами. Голландские, немецкие, английские, французские, латинские термины хлынули в язык потоком. Корабельное дело принесло «верфь», «гавань», «штурман», «бот», «руль». Военное — «солдат», «офицер», «комендант», «бастион», «фузея». Управление — «коллегия», «канцелярия», «ассамблея», «регламент», «провинция».
И вот парадокс: значительную часть этих слов современный человек понял бы без всякого труда, потому что они прижились и живут в языке до сих пор. Когда Пётр писал «генерал» или «адмирал», для нас это абсолютно прозрачно. Сложность была в другом: многие заимствования ещё не устоялись, писались как попало, на слух, в разных вариантах. Одно и то же слово могло встретиться в пяти написаниях. Сам Пётр в письмах мешал русские, голландские и немецкие слова так, что современники порой с трудом разбирали, что он хотел сказать. Эта пестрота и неустойчивость и есть примета эпохи — язык переваривал огромный объём нового материала.
Гражданский шрифт: когда буквы стали проще
Отдельная история — то, как текст выглядел на бумаге. В 1708–1710 годах Пётр провёл реформу шрифта, введя так называемую гражданскую азбуку взамен сложной церковной кириллицы. Буквы упростили, приблизили к латинскому начертанию, убрали часть надстрочных знаков, лишних букв и сокращений-титл. Из азбуки начали выводить избыточные греческие буквы вроде «пси» и «омеги».
Для нас это важно вот почему: гражданский шрифт — прямой предок наших современных букв. Текст, набранный гражданской азбукой, современный человек прочёл бы относительно легко — начертания узнаваемы. А вот старый церковный полуустав с титлами, выносными буквами и сокращениями был бы для нас почти шифром. Так что петровская реформа письма сделала огромный шаг навстречу будущему читателю — то есть навстречу нам.
Орфография: хаос вместо правил
Чего у петровской эпохи точно не было — так это устоявшейся орфографии. Единых правил написания просто не существовало. Каждый писал, как слышал и как привык. Буквы «ять», «фита», «ижица», «и десятеричное» употреблялись по традиции, но без жёсткой системы. Заимствованные слова, как уже сказано, плясали в десятке вариантов. Если бы современный человек взял в руки рукописное письмо того времени, его смутили бы не столько слова, сколько разнобой написаний, отсутствие привычной пунктуации, слитное написание там, где мы ждём пробелов.
При этом печатные книги, выходившие гражданским шрифтом, читались бы заметно проще рукописей. Так что многое зависело бы от того, что именно попало бы вам в руки — деловая бумага приказного дьяка или новенькое печатное издание петровской типографии.
Так сколько бы вы поняли на самом деле
Подведём честный итог. Если бы современный русский человек оказался в петровской России, картина была бы такой. Бытовую разговорную речь — о деле, о доме, о торге, о погоде — он понял бы процентов на семьдесят-восемьдесят. Основной словарный запас, базовая грамматика, привычные слова никуда не делись. Были бы непонятны отдельные диалектные словечки, устаревшие выражения, особые формы обращения — но общий смысл улавливался бы уверенно.
Сложнее было бы с письменным деловым языком — канцелярский слог с его оборотами, формулами, остатками книжных конструкций потребовал бы усилий. А высокий, церковнославянский слог проповеди или торжественной оды — вот здесь понимание просело бы до уровня «общий смысл ясен, детали теряются», как сегодня мы воспринимаем богослужебный текст.
Заимствования сыграли бы двойную роль: значительная их часть оказалась бы вам знакома, потому что прижилась навсегда, но неустойчивость написаний и звучания добавила бы путаницы.
