Нюрнбергский процесс — это торжество правосудия. Черные мантии судей, кипы бумаг с доказательствами, лица палачей, которые не могут поднять глаз. Принято думать, что в зале суда царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шепотом переводчиков. Но это не совсем так. На одной из самых страшных фотографий XX века запечатлен момент, от которого до сих пор стынет кровь. Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, обергруппенфюрер СС Альфред Розенберг, рейхсмаршал Герман Геринг и главный идеолог нацизма Юлиус Штрейхер откровенно смеются. Улыбаются во весь рот, переглядываются, чувствуют себя победителями. А напротив них — стена. И мир, замерший в ожидании приговора. Как вышло, что главные военные преступники Европы позволяли себе такой тон на скамье подсудимых? И почему этот снимок стал символом цинизма, который не может простить история?
Мгновение, разоблачившее сущность
Снимок сделал американский фотограф Рэймонд Д’Аддарио, которому поручили вести фотохронику заседания. Он и сам не ожидал подобного. В перерыве между допросами свидетелей кто-то из адвокатов бросил неловкую шутку. И тогда бетонные лица нацистов треснули — они заулыбались, захихикали, как заговорщики в баре. Д’Аддарио нажал на спуск. И получил самое страшное, что может быть в зале суда: смех палача над своей жертвой.
За несколько минут до этого переводчик озвучил очередную страницу обвинения. Там было перечислено: количество уничтоженных людей в концлагере Освенцим, количество детей, отправленных в газовые камеры. Вместо того чтобы опустить глаза, они просто пропустили это мимо ушей. А потом кто-то сказал что-то смешное, и Геринг вновь почувствовал себя в своей тарелке — окруженный старыми товарищами, вне всяких правил и вины. Фотография обошла все мировые газеты. Для обывателя она стала шоком. Люди не могли понять: как можно смеяться, когда из динамиков только что звучали показания о шести миллионах убитых евреев?
Трудности перевода
Впрочем, у этого эпизода есть и более прозаическая, даже абсурдная подоплека. 8 августа 1945 года в Лондоне было подписано соглашение об организации Международного Военного Трибунала. Одновременно был утвержден Устав, один из пунктов которого гласил, что все заседания должны «переводиться на язык, который подсудимый понимает». Организаторам процесса пришлось обеспечить синхронный перевод на русский, английский, французский и немецкий языки.
Как писал Борис Полевой в своей книге «В конце концов: Нюрнбергские дневники», каждый участник процесса, независимо от гражданства, пользуясь наушниками, мог слушать все, что говорили судьи, прокуроры, адвокаты, свидетели и обвиняемые на своем родном языке. Такими же наушниками снабдили и нацистов. Именно в этих наушниках подсудимые были запечатлены на злополучном снимке.
Помощник-неумеха
Снимок был сделан во время выступления адвоката одного из самых видных идеологов национал-социалистов — Альфреда Розенберга. Юрист по фамилии Тома, по словам автора книги «Нюрнбергский набат» Александра Звягинцева, как и другие адвокаты, пользовался услугами своего помощника. Так как Тома время от времени обращался к нему с поручениями, он иногда выключал микрофон. Однако в какой-то момент Тома забыл отключить звук.
Как назло, именно тогда помощник подал Тома не тот документ. Благодаря этой оплошности, если верить книге Аркадия Полторака «Нюрнбергский эпилог», адвокат чуть не предъявил суду так называемый «труд» Альфреда Розенберга «Миф ХХ века», в котором расписывалось превосходство арийской расы. Заметив, какой документ оказался у него в руках, Тома побагровел и зло произнес: «Болван, зачем вы мне суете эту дрянь?» . Эта фраза прозвучала во всех наушниках.
Зал грянул со смеху. Едва сдержал себя даже главный судья из Великобритании, лорд Дж. Лоренс, который любил повторять, что «смех в зале причиняет моральный ущерб достоинству трибунала». Между тем улыбающиеся нацистские преступники — это не судьи, и уж им-то смеяться как раз не следовало.
Почему они улыбались?
Улыбки нацистов — это не глупость и не защитный механизм. Это было их истинное лицо. Психиатры, наблюдавшие за подсудимыми, пришли к выводу: большинство из них не считали себя виновными. Геринг, главный фигурант процесса, держался как король, жевал жвачку (тогда это был символ лоска) и откровенно провоцировал судей. Он прекрасно понимал: всё кончено. Ему не жить. Но до последнего вздоха он хотел играть роль — лидера партии, которого судят победители, а не правосудие.
Смех в его исполнении — это не веселье, а средство психологической защиты. Если ты улыбаешься, значит, ты не сломлен. Если ты смеешься над ужасами, которые тебе приписывают, ты отрицаешь их реальность. Но для зрителей это выглядело как чудовищное надругательство над памятью погибших.
Была и другая причина. Нацистские преступники полагали, что им удастся избежать серьезного наказания. У них были неплохие адвокаты, тактика которых, как пишет Роман Руденко в своей книге «Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками», заключалась в намеренном затягивании разбирательства. Защитники надеялись на то, что политика западных держав, направленная на раскол Германии, повлечет за собой расхождения между обвинителями и судьями, которые сделают невозможным вынесение приговора. Согласно Уставу, для признания преступника виновным и назначения наказания необходимы были голоса не менее трех членов Трибунала. Адвокаты рассчитывали сорвать процесс.
Их расчет не оправдался. Геринг, который называл Нюрнбергский процесс не иначе как «судилищем», был приговорен к смертной казни, но не стал дожидаться палача и раздавил ампулу с цианидом. Рудольф Гесс, который еще недавно смеялся над адвокатом Тома, получил пожизненное лишение свободы и покончил с собой спустя 40 лет.
«Отвратительный снимок» как зеркало эпохи
Почему именно эту фотографию называют самой отвратительной на Нюрнбергском процессе? Потому что она обнажила главную проблему: правосудие бессильно перед внутренним миром человека. Можно повесить преступника, но нельзя заставить его раскаяться. Смех нацистов на скамье подсудимых — это последняя пощечина человечеству.
Именно поэтому снимок Д’Аддарио вошел во все учебники истории как иллюстрация тотального морального банкротства. И, как ни парадоксально, именно этот смех помог Нюрнбергскому процессу. Когда газеты напечатали эти улыбки, у общественности пропали последние сомнения в справедливости смертных приговоров. Люди требовали одного: чтобы эти лица больше никогда не улыбались.
Сегодня на том месте, где стояла скамья подсудимых, — музей. Говорят, туристы иногда слышат странный звук: будто смех, отдаленный, звенящий и нечеловеческий. Возможно, это просто акустика старого здания. Но если прислушаться, можно различить и другой звук — шепот миллионов ушедших. И этот шепот громче любого смеха. Он напоминает нам о том, что иногда улыбка на лице преступника страшнее любого оружия. Страшнее, потому что она убивает последнее — надежду на то, что зло осознает себя злом. Нюрнберг казнил нацистов. Но он не смог истребить тот цинизм, который позволяет смеяться над чужой болью. И пока мы помним этот снимок, у нас есть шанс не допустить, чтобы такое повторилось.
