Июнь 1967 года стал холодным душем не только для арабских столиц, но и для Москвы. Советский Союз вложил в Египет и Сирию годы дипломатии, миллиарды рублей и тысячи тонн оружия. Американская разведка ещё до начала боёв полагала, что Кремль рассчитывал: сам факт дружбы с «прогрессивными арабскими режимами» удержит Израиль от удара, а если дело дойдёт до войны — арабы «дадут лучший отчёт о себе, чем они это сделали» . Отчёт оказался настолько плохим, что советским военным специалистам пришлось пересматривать не только стратегию, но и собственные представления о союзниках.
То, чего не ждали в Москве
Шестидневная война началась 5 июня с уничтожения египетской авиации на аэродромах. Это был не просто военный разгром — это был слом той модели, которую советские инструкторы выстраивали в Египте с середины пятидесятых. По данным ЦРУ, советская сторона была «удивлена вспышкой войны и потрясена её исходом» . В Тель-Авиве и Вашингтоне это читали как сигнал: Москва просчиталась.
Но самый неприятный сюрприз ждал советников не в кабинетах, а в поле. Арабские офицеры, которых годами учили воевать по советским наставлениям, продемонстрировали качество, которое в уставах не описывается: способность к импровизации там, где её никто не ждал, и полное отсутствие импровизации там, где она была жизненно необходима. Эта двойственность поставила советских специалистов в тупик.
Пилоты, которые не хотели летать
Одной из самых болезненных тем для советской миссии в Египте стала авиация. Египетские лётчики, обученные на МиГах, в первые же часы войны потеряли большую часть машин — причём значительная доля была уничтожена на земле. Когда египетское командование попыталось поднять остатки ВВС в воздух, выяснилось нечто странное. Как позже вспоминали сами советские советники, египетские пилоты стали публично жаловаться на то, что МиГи уступают израильским «Фантомам». Жалобы были не просто разговорами: недовольных офицеров наказывали, а советских пилотов отправили выполнять перехваты, чтобы сбить волну возмущения «плохими самолётами» .
Этот эпизод многое говорит о характере взаимодействия. Советская сторона воспринимала критику техники как попытку переложить ответственность. Египетская — как нежелание Москвы признать, что она поставляет не лучшее оружие. В итоге 30 июля 1970 года, когда советские пилоты впервые поднялись в воздух на МиГ-21, израильтяне сбили четыре машины за считанные минуты. Как иронично замечает источник, в Каире после этого почти так же ликовали, как в Тель-Авиве: в офицерских столовых поднимали тосты за «доблестный профессионализм советского воина» . Советский авиационный советник, по слухам, горько ворчал: «Можно подумать, они выиграли сражение».
Проблема, которую не решили ни оружием, ни уставом
Разгром 1967 года обнажил не только слабость арабских армий, но и ограниченность советской военной помощи как инструмента. Американский анализ того времени прямо указывал: отсталые страны третьего мира невозможно сделать способными к современной войне простым наращиванием поставок оружия и инструкторов . Советская доктрина, перенесённая на арабскую почву, дала сбой в самых базовых вещах.
Взять хотя бы техническое обслуживание. Советская армия сама испытывала трудности с ремонтом техники в полевых условиях: специалисты были сосредоточены на уровне полка и дивизии, а в батальонах их почти не было. Египтяне, наблюдая за этим, сделали собственные выводы — и далеко не всегда в пользу советской школы. Они считали советские танки плохо приспособленными к пустыне, а высокий уровень аварийности советских самолётов в Египте в 1971–1972 годах вызывал у них тревогу . Иными словами, арабские военные удивляли советников не только своими провалами, но и тем, что замечали провалы самих наставников.
Грубость, которая стоила доверия
Но самым глубоким потрясением для советской миссии стала не тактика и не техника, а человеческий фактор. Отношения между советскими советниками и египетскими офицерами с годами становились всё более напряжёнными. Академические исследования фиксируют: египетское командование воспринимало поведение советских специалистов как высокомерное и оскорбительное. Военный министр Мохаммед Садек, пользовавшийся огромной популярностью среди молодых офицеров, в частных беседах резко критиковал поведение советского персонала. К началу 1972 года конфликты между египетскими военными и их советскими наставниками достигали в среднем восьмидесяти случаев в месяц — для этого даже создали специальную систему «судов чести» .
Один советский генерал, изрядно выпив на банкете, назвал Египет «неверной любовницей». Другой, обращаясь к начальнику генштаба Сааду эль-Шазли, заявил, что египтяне «как мужчина с двумя жёнами, который не знает, какую выбрать» . Эти фразы передавались из уст в уста, обрастая подробностями. Советская сторона, судя по всему, не осознавала, насколько болезненно арабская культура воспринимает всё, что задевает достоинство. В результате оружие поставлялось, уставы переводились, а доверие таяло.
Урок, который Москва выучила не сразу
Шестидневная война закончилась для Советского Союза не только геополитическим поражением, но и болезненной переоценкой собственной роли. ЦРУ в анализе от 27 июня 1967 года отмечало: Москва вряд ли будет добиваться военных баз в арабских странах, поскольку это противоречило бы её давней политике и грозило втягиванием в региональные конфликты . Вместо этого Кремль сделал ставку на наращивание числа советников и technicians — то есть на то, что позже обернулось новыми проблемами.
Но была и другая сторона. Арабские солдаты удивили советников не только своей слабостью, но и своей способностью учиться — пусть не так, как от них ждали. Египтяне, например, прекрасно видели недостатки советской ремонтной школы и делали из этого практические выводы. К октябрю 1973 года египетское командование уже сознательно строило планы, компенсирующие известные слабости, вместо того чтобы пытаться их устранить по советским лекалам . Это был не бунт против Москвы, а трезвый расчёт.
Заключение
В советских документах и мемуарах редко встретишь признание, что арабские союзники чему-то научили советских специалистов. Но факты говорят сами за себя. Шестидневная война показала: советская военная модель не экспортируется в готовом виде. Она требует культурной адаптации, уважения к чужому пониманию чести и готовности признавать собственные ошибки. Ни того, ни другого, ни третьего в июне 1967 года в достатке не было.
Советские советники унесли с той войны горькое ощущение, что их усилия оказались напрасны. Но, возможно, главный урок был в другом: арабский солдат не стал советским солдатом — и не должен был. Он остался собой. И в этом была не только слабость, но и та реальность, с которой Москве предстояло считаться ещё долгие годы.
