Когда в декабре 1237 года тумены Батыя обрушились на Рязань, перед русскими женщинами встал выбор, который нам, людям XXI века, трудно вообразить. Тысячи предпочли смерть. И не из одного лишь презрения к врагу — они знали, что именно ждёт пленницу в ордынском лагере. Знали настолько хорошо, что самоубийство — поступок, который Православная церковь считала смертным грехом, — казалось им меньшим злом.
Женщина как военный трофей
Захват пленников с последующим превращением их в личных рабов был обычной практикой кочевых народов. Но монголы возвели её в систему. Согласно Великой Ясе Чингисхана, население завоёванных земель считалось законной военной добычей — «дайны олз». Арабский историк Ибн аль-Асир, современник монгольских завоеваний, оставил леденящее описание: после взятия города уцелевших жителей выводили на площадь, «ненужных» убивали, остальных делили между воинами, насильно разлучая семьи. Затем, по словам хрониста, «совершили они с женщинами грех великий» — на глазах у других пленников, которые ничем не могли помочь.
Армянский историк Киракос Гандзакеци, сам побывавший в плену, писал: те, кто ещё вчера не выходил за пределы городов, были вынуждены целыми днями босыми и нагими идти под палящим солнцем, питаться падалью; женщин тут же, в пути, насиловали охранники.
По оценкам историков, только в походе 1237–1238 годов на Северо-Западную Русь в рабство угнали до девяноста тысяч человек — в основном женщин и детей.
Рязанская трагедия: князь, который сказал «нет»
Самый известный — и отчасти легендарный — эпизод связан с рязанской княгиней Евпраксией. Её муж, князь Фёдор Юрьевич, прибыл к Батыю с дарами, надеясь отговорить хана от разорения Рязани. Батый принял дары, но потребовал, чтобы русские прислали к нему своих жён и дочерей — «дабы изведать их у себя на ложе». Особенно он требовал жену Фёдора, о красоте которой был наслышан.
Ответ князя сохранила «Повесть о Николе Заразском»: «Не годится христианам водить к нечестивому царю жён своих на блуд. Когда нас одолеешь, тогда и жёнами нашими владеть будешь». Фёдор был убит на месте, а вместе с ним — вся его свита.
Узнав о гибели мужа и видя, что орды врываются в город, Евпраксия с малолетним сыном Иваном на руках поднялась на высокий терем и бросилась вниз. Она выбрала смерть — для себя и ребёнка. Русская Православная церковь причислила всю семью к лику святых.
Впрочем, ряд историков склоняется к мнению, что Евпраксия — образ скорее собирательный, опирающийся на всего несколько фраз в «Повести о Николе Заразском». Индивидуального жизнеописания княгини летописцы не оставили, и некоторые детали вызывают у исследователей сомнения. Но именно этот образ стал архетипическим — символом выбора, перед которым вставали тысячи русских женщин.
Киев: смерть под куполами
При взятии Киева в 1240 году знатные женщины укрылись в каменных церквах — Десятинной и соборе Святой Софии. Видя, что взять каменные стены стенобитными машинами не удаётся, Батый приказал сосредоточить огонь катапульт на куполах. Здания не выдержали и обрушились на головы укрывшихся.
Смерть под обломками, по представлениям того времени, была лёгкой. Ворвавшись в город, монголы сажали жителей на кол, забивали гвозди под ногти, сжигали священников живьём, монахинь и женщин насиловали в церквях и на глазах родных. Из пятидесяти тысяч киевлян в живых осталось около двух тысяч. Спустя шесть лет итальянский монах Плано Карпини, проезжая мимо сожжённого Киева, видел не погребённые человеческие кости.
Владимир: княгиня в огне
Единственный случай, когда в руки монголов, возможно, попала великая княгиня, произошёл при взятии Владимира в феврале 1238 года. Великого князя Юрия Всеволодовича в городе не было — он уехал собирать войска. В городе оставалась его жена Агафья Всеволодовна с семьёй. Оба княжича погибли — один перед осадой, второй на стенах.
Когда стало ясно, что город падёт, княгиня с другими знатными женщинами, священниками и простолюдинами укрылась в Успенском соборе. Собор был сожжён. По официальной летописи, Агафья погибла в огне. Однако некоторые литературные источники утверждают, что она была пленена и замучена в шатре Батыя до смерти. Доподлинно это не установлено.
Невольничьи рынки: товар, а не человек
Тех, кто не успел умереть, ждал путь на невольничьи рынки. Самые крупные находились в двух столицах Золотой Орды — Сарай-Бату и Сарай-Берке, а также в крымской Каффе (современная Феодосия). Зафиксировано, что около 80% рабов составляли девочки и девушки от 8 до 24 лет.
Славянки ценились высоко. Богатые итальянские купцы могли отдать за рабыню до трёх тысяч лир. Женщин увозили в восточные государства — вплоть до Сирии, Египта и Северной Африки, откуда возврата не было. Рабыня могла за год сменить до пяти хозяев.
Положение пленниц, попавших в услужение к знатным ордынкам, едва ли было лучше. Как пишет историк Александр Бахтин в работе «Плен и рабство в период монгольского завоевания и в Золотой Орде по восточным источникам», ханскую жену-хатуню сопровождала большая свита. Восемь юных девушек-бенат — каждая отменной красоты — сидели по обе стороны от госпожи, на двоих она опиралась во время поездки на арбе. Ещё полсотни скакали рядом. За повозкой ехала сотня арб — и в каждой по пять прислужниц. Если госпожа умирала, прислужниц могли похоронить вместе с ней.
Гарем: золотая клетка с удавкой
Знатные и красивые пленницы пополняли гаремы. По монгольским обычаям, женщинам Руси отводилась роль рабынь-наложниц. В законные жены их брали редко, а дети, рождённые от таких союзов, часто наследовали положение матери-рабыни.
Жизнь наложницы регулировалась жёсткой иерархией. За малейшую провинность — удушение, отравление змеиным ядом или утопление. Пленницы с танцевальным или вокальным талантом попадали в гаремы-серали, где обязаны были участвовать в пирах и ублажать господина. Их считали пригодными только для рождения детей, приготовления пищи и ведения хозяйства.
Если пленница была знатного рода, её пытали — выбивая сведения о спрятанных драгоценностях. Порой женщины крестьянского сословия усложняли собственное положение, выдавая себя за родовитых княжон. Таких подвергали ещё большим мукам, пытаясь выяснить реальный размер выкупа.
Терем как защита
Зная о нраве монголов, русские князья делали всё возможное, чтобы их жёны, сестры и матери никогда не ведали плена — даже в эпоху установившегося ига. Женщин не показывали ханам и баскакам, прятали в теремах, при набегах увозили прочь.
Теремная система, которую часто объясняют «византийским влиянием» или восточными обычаями, имела и ещё одну, куда менее романтичную причину. Это была отчаянная попытка спрятать, скрыть женщин от глаз захватчиков — чтобы они не повторили судьбу тех, кто сгорел в соборах или умер под плетьми в ордынских степях.
Показательно, что в обратную сторону браки заключались: русские князья женились на знатных ордынках. Юрий Данилович взял в жёны сестру хана Узбека — Агафью, а смоленский князь Фёдор Чёрмный — дочь хана Менгри-Тимура, в крещении Анну.
Выкуп и возвращение
На Руси существовала система выкупа пленных — ещё до монгольского нашествия, задолго до него она применялась, например, в отношениях с Византией. После распада Золотой Орды, когда главными источниками захвата пленных стали Крымское и Казанское ханства, был введён особый налог — «полоняничные деньги», собиравшийся на выкуп соотечественников из неволи.
Выкуп финансировался из казны. Запрашивали за боярынь и княгинь огромные деньги. Но если девушка нравилась хозяину, выкупить её не получалось даже за большие деньги — она оставалась в гареме. Тем не менее русское государство разрешало возвращение пленниц вместе с детьми, отцами которых были захватчики.
Цена выбора
Имена Евпраксии Рязанской, Агафьи Владимирской, безымянных киевлянок, погребённых под куполами Святой Софии, — это не просто трагические страницы летописи. Это свидетельства того, что монгольское завоевание было для Руси не только военным поражением, но и планомерным разрушением социального и родственного уклада. Женщина как военный трофей, как товар, как средство унижения побеждённого врага — вот реальность, с которой сталкивалась каждая русская семья при приближении ордынских туменов.
И в этой реальности слова рязанского князя Фёдора — «Когда нас одолеешь, тогда и жёнами нашими владеть будешь» — звучали не как дерзость, а как констатация единственного условия, при котором достоинство стоило дороже жизни.
