«В натуре!» — говорит ваш коллега, подтверждая чью-то догадку. «В натуре?» — переспрашивает приятель, сомневаясь в услышанном. Это короткое словосочетание давно перешагнуло границы тюремных камер и превратилось в универсальный маркер русского разговорного языка. Оно означает «действительно», «на самом деле», «так и есть». Но откуда оно взялось и как оказалось, что выражение, рождённое в блатной «фене», стало родным для миллионов людей, никогда не имевших дела с уголовным миром?
Русская латынь
В отличие от значительного количества тюремных идиоматических выражений, этимология которых уходит корнями в идиш и иврит, артикль «в натуре» имеет происхождение, которое можно назвать «русским» — если, конечно, считать, что слово, заимствованное из латинского языка (natura — природа, свойство, врождённая склонность), может претендовать на исконность.
В конце XIX — начале XX века значение словосочетания «в натуре» в русском языке было гораздо шире, чем сегодня. Великий русский композитор и учёный Александр Бородин в 1866 году писал своей жене Екатерине Сергеевне, что он из-за жары «просидел все утро дома… чуть не внатуре…». Что это значит? Композитор жаловался супруге, что сидел дома практически голым. Да-да, «в натуре» тогда означало ещё и «в чём мать родила», «без одежды» — то есть в своей природной, естественной ипостаси.
Вместе с тем, согласно толковому словарю русского языка под редакцией Дмитрия Ушакова (середина 1930-х — начало 1940-х годов), одно из многочисленных значений артикля «в натуре» — это «действительность», то, что реально существует, а не в воображении. Это значение нам сегодня ближе всего.
«Блатная музыка» и её исследователи
Самые первые серьёзные исследователи российского тюремного арго не скрывали сугубо утилитарного подхода к изучению данной темы. Им было важно прежде всего как можно более полно изложить перечень жаргонизмов, чтобы специалисты — следователи, оперативники, тюремные надзиратели — хотя бы понимали, о чём их подопечные «ботают по фене».
В 1908 году вышел фундаментальный труд Василия Трахтенберга «Блатная музыка («Жаргон» тюрьмы)». Это была первая серьёзная попытка систематизировать воровской язык. Предисловие к нему написал выдающийся русский лингвист польского происхождения Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ — тот самый, который дорабатывал и издавал знаменитый словарь Даля. Бодуэн де Куртенэ обратил внимание, что «некоторые слова "блатной музыки" повторяются и в общеупотребительном русском языке или, по крайней мере, в некоторых "приличных" говорах». В качестве примера он привёл слово «баланда» — жидкая похлёбка, которое, как он заметил, присутствует и в словаре Даля, и в тюремном лексиконе.
Примечательно, что в достаточно подробном словаре Трахтенберга нет ни артикля «в натуре», ни вообще какого-либо обыгрывания слова «натура». Для начала XX века это выражение ещё не стало тюремным. Оно оставалось общеупотребительным — пусть и с более широким спектром значений, чем сегодня. Тогда как менее чем через двадцать лет ситуация кардинально изменилась.
Потапов и практический подход
В 1927 году начальник научно-технического отдела ОУР ЦАО НКВД, известный советский криминалист Сергей Михайлович Потапов выпустил брошюру под названием «Словарь жаргона преступников («Блатная музыка»)». В этом словаре артикль «в натуре» уже присутствует. И означает он в воровской среде начала 1920-х годов короткое и ёмкое «правильно».
Потапов внимательно изучал труд своего предшественника Трахтенберга, но пошёл дальше. Он сформулировал позицию, которая на десятилетия определила подход советской криминалистики к изучению воровского арго. Потапов писал: «Преступный мир пишет слова так, как их произносит и как умеет их воспроизвести на письме в зависимости от степени грамотности. Поэтому в чисто практических интересах было бы нецелесообразно устанавливать филологическим путем их истинные корни, приставки или окончания». И добавлял, что жаргонизмы «пришлось поместить [в брошюру] в том виде, в котором они непосредственно были почерпнуты из жизни».
Проще говоря, Потапову было всё равно, откуда взялось то или иное слово. Важно было одно: как оно звучит и что означает прямо сейчас, на зоне, в камере, при обыске. Такой утилитарный подход, при всей его практической пользе для оперативной работы, надолго закрыл тему серьёзного лингвистического изучения «фени».
Почему именно «в натуре»?
Почему же это словосочетание прижилось в воровской среде именно в 1920-е годы, хотя раньше его там не было? Лингвисты предполагают, что дело не в этимологии, а в орфоэпии — то есть в удобстве произношения. «В натуре» — три слога, ударение на втором, звучит убедительно, весомо. «Правильно» — тоже три слога, но интонационно беднее. «На самом деле» — пять слогов, длинно. «Действительно» — четыре слога, но звучит слишком официально, по-канцелярски.
Воровской язык, как и любой профессиональный жаргон, стремится к экономии речевых усилий при сохранении смысловой нагрузки. «В натуре» оказалось идеальным балансом. Оно короткое, выразительное и не вызывает лишних ассоциаций с официальной речью — в отличие от того же «действительно».
Кроме того, само слово «натура» в русском языке к тому моменту уже имело богатую историю. В словаре Даля «натурально» — значит «бесспорно», «разумеется», «очевидно». Это значение не противоречило тюремному, а скорее перекликалось с ним, хоть и в более грубой, упрощённой форме. Выходит, воры не придумали ничего нового — они взяли готовое слово из общенародного языка и придали ему дополнительную смысловую нагрузку, «утяжелили» его своей интонацией, своей безапелляционностью.
От зоны до кухни: путь наверх
Как артикль «в натуре» из камер и блатных «малин» перекочевал в речь обычных советских людей? Процесс был постепенным. В 1930–1950-е годы миллионы людей прошли через лагеря ГУЛАГа — кто по политическим статьям, кто по уголовным, а кто и вовсе без всякой статьи, в принудительном порядке. Эти люди, вернувшись домой или осев на новом месте, несли с собой не только телесные и душевные шрамы, но и язык — тот самый, которым они говорили за колючей проволокой.
В 1960–1970-е годы интерес к «блатной музыке» подогревала литература и кинематограф. «Джентльмены удачи», «Место встречи изменить нельзя», бесчисленные лагерные рассказы Александра Солженицына и Варлама Шаламова вводили тюремный жаргон в культурный обиход. Интеллигенция, читавшая это, с одной стороны, ужасалась, с другой — заворожённо впитывала новые слова.
К 1980-м годам «в натуре» уже прочно обосновалось в городском просторечии. Его использовали студенты, рабочие, инженеры, даже некоторые партийные функционеры — правда, в узком кругу. Оно стало маркером «своего», человека, который не боится крепкого слова, который знает жизнь, который — пусть и на безопасном расстоянии — прикоснулся к той самой «натуре», к реальности без прикрас.
В 1990-е годы, когда криминальная культура хлынула в телевизионный эфир и на страницы газет, «в натуре» перестало быть маркером принадлежности к какому-либо кругу. Оно стало просто словом — грубоватым, но привычным, понятным всем. Сегодня его можно услышать из уст академика и разнорабочего, школьника и пенсионера. И мало кто задумывается, что это короткое словосочетание прошло долгий путь — от переписки великого композитора с женой до уголовных сводок НКВД, а потом вернулось к народу, но уже в новом качестве.
В натуре
Современные исследователи воровского арго всё ещё спорят о происхождении «в натуре». Одни настаивают на его связи с латинской «натурой» и тем самым — с общеевропейской культурной традицией. Другие видят в нём чисто фонетическое удобство, удачное стечение звуков, которое случайно оказалось востребованным. Третьи и вовсе считают, что искать глубокий смысл в тюремном жаргоне бесполезно — он живёт своей жизнью, и его законы не поддаются академической логике.
Но как бы то ни было, «в натуре» — явление уникальное. Это пример того, как слово, пройдя через самые низы социальной иерархии, через тюрьмы, лагеря и блатную романтику, сумело не только не исчезнуть, но и стать достоянием миллионов. Оно не утратило своего изначального смысла — подтверждения, согласия, констатации факта, — но приобрело новые оттенки, новые интонации, новую жизнь.
