«Вий»: откуда Гоголь взял сюжет самого страшного произведения русской литературы
В авторском примечании к повести, впервые напечатанной в сборнике «Миргород» в 1835 году, Гоголь уверял, что Вий — «создание простонародного воображения», а сама история — «народное предание», переданное почти без изменений. Однако готового фольклорного источника “Вия” в том виде, как он известен читателю, наука не нашла. И это, пожалуй, главный факт, с которого нужно начинать. Значит ли это, что Гоголь все выдумал? Тоже нет. Современное литературоведение и фольклористика сходятся в другом: “Вий” вырос из нескольких источников сразу — украинской демонологической прозы, церковно-школьного мира Малороссии, общеевропейской готической поэтики и собственно гоголевской способности превращать разрозненные мотивы в цельный, безошибочно работающий сюжет.
Гоголь сам пустил читателя по ложному следу
Примечание к «Вию» сегодня читается почти как литературная мистификация — в гоголевском, а не в мошенническом смысле слова. Писатель любил подавать авторский текст как услышанный рассказ, как запись живой речи, как будто литературы тут почти нет, а есть только удачный пересказ «из народа». Так построены и многие страницы «Вечеров на хуторе близ Диканьки».
С «Вием» этот прием особенно заметен. Уже одно определение — «начальник гномов» — выдает не этнографа, а литератора. В украинской народной демонологии никаких «гномов» в западноевропейском романтическом смысле нет; это словарь скорее книжный, чем деревенский. Иначе говоря, сам комментарий Гоголя не столько документирует фольклорный факт, сколько создает эффект достоверности.
Поэтому современный ответ звучит так: Гоголь не переписывал одну конкретную легенду. Он работал иначе — собирал узнаваемые народные мотивы, менял их масштаб и сцеплял в новую композицию.
Готовой народной легенды о Вие фольклористы не нашли
Это сегодня уже почти консенсус. Исследователи XIX века еще надеялись отыскать «того самого» Вия в малороссийских поверьях, но надежно датируемых догоголевских записей персонажа с таким именем обнаружить не удалось. Более поздние фольклорные записи, где фигурирует Вий, слишком часто оказываются сделанными уже после публикации повести и потому не могут считаться независимым источником: литература успела повлиять на устную традицию.
Зато хорошо прослеживается другое. Имя «Вий» почти наверняка связано с украинским словом «вій» — ресница. Это объяснение поддерживают и этимологические словари, и комментарии к академическим изданиям Гоголя. Самый заметный признак чудовища — чудовищно тяжелые веки и ресницы, которые слуги поднимают ему железными вилами. Имя здесь буквально выросло из внешности.
То есть Вий, скорее всего, не фольклорный персонаж в готовом виде, а гоголевское имя для собранного из разных поверий образа. И именно это делает повесть еще интереснее: перед нами не запись, а тонкая литературная сборка.
Первый источник — украинские рассказы о ведьмах
Самая надежная основа сюжета — восточнославянская демонологическая проза, то, что фольклористы называют быличками: короткими рассказами о встрече с нечистой силой, подаваемыми как правда. В украинской традиции особенно устойчивы истории о ведьмах, которые ночью нападают на человека, ездят на нем, душат, лишают сил, а после разоблачения оказываются вполне земными женщинами — соседками, вдовами, панночками.
У Гоголя этот мотив развернут блестяще. Хома Брут сначала сталкивается с ведьмой-старухой, которая взнуздывает его, как коня, а затем, после побоев, старуха превращается в красавицу. Это не случайная фантазия, а переработка очень узнаваемого народного сюжета: нечистая сила снимает личину, но только на миг. Красота здесь не опровергает колдовство, а делает его еще опаснее.
Сюда же относится и мотив посмертного мщения. В восточнославянских поверьях ведьма или «нечистый» покойник после смерти не успокаивается и продолжает преследовать живых. Поэтому панночка, лежащая в гробу и встающая по ночам, — не «готический каприз», а вполне узнаваемый фольклорный тип.
Второй источник — церковь, покойник и охранительный круг
Не менее важен другой пласт — народные рассказы о ночном бдении у покойника. Сам по себе сюжет о человеке, которого заставляют читать молитвы над телом умершего, глубоко укоренен в христианской культуре Восточной Европы. В деревенской и приходской среде чтение псалтыри или молитв над усопшим было делом обычным. Но фольклор добавлял к обряду свой страх: если умерший был колдуном, ведьмой, «нечистым», молитвенное бдение превращалось в испытание.
Отсюда в «Вие» и знаменитый круг защиты, и запрет выходить за его пределы, и необходимость не поддаваться ужасу, и трехкратное повторение ночного испытания. Число три, разумеется, и христианское, и фольклорное: оно создает ритм обряда и ритм нарастающего кошмара.
Важно, что Гоголь не просто берет народный мотив, а делает его пространственно безупречным. Заброшенная церковь в степи, гроб, свечи, темнота, закрытая дверь — это уже территория не только былички, но и литературы ужаса. Однако сама логика происходящего — молитва против нечистой силы, сакральная граница, испытание страхом— пришла именно из народно-религиозной традиции.
Ближайший аналог Вия — не «гном», а существо с убийственным взглядом
Самая запоминающаяся сцена повести — появление Вия, которому поднимают веки, чтобы он смог увидеть Хому. Этот эпизод долго казался совершенно уникальным. Но в славянской традиции у него есть близкие аналоги.
Прежде всего исследователи давно указывают на фигуру святого Касьяна в восточнославянской народной переработке. В церковном календаре Касьян — святой, но в фольклоре его образ резко потемнел: он считался недобрым, тяжелым, связанным с бедой. В ряде народных рассказов у него такие длинные ресницы и веки, что он не может поднять их сам; когда же глаза открываются, его взгляд несет гибель. Это не тождество «Вию», но это, пожалуй, самый близкий к нему по функции и внешнему признаку фольклорный тип.
Есть и более широкий круг параллелей: рассказы о существах с смертоносным взглядом, о запретном «не смотреть», о том, что зло побеждает не силой, а именно актом видения. В гоголевской повести этот древний мотив доведен до предельной ясности: Хома гибнет не в тот момент, когда нечисть ломится в церковь, а в тот миг, когда не выдерживает и смотрит.
Именно поэтому Вий так страшен. Он страшен не как «монстр», а как персонификация самого запретного взгляда.
Но без европейской готики «Вий» все равно не появился бы
Сказать, что «Вий» целиком вырос из украинского фольклора, — значит недоговорить главного. Повесть написана в эпоху, когда русская литература уже пережила сильнейшее воздействие европейского романтизма и готической прозы. Гоголь отлично чувствовал эту поэтику: игру света и тени, замкнутое пространство, границу между смешным и ужасным, постепенное повышение ставки от ночи к ночи.
Именно отсюда — та режиссура страха, которой в народном рассказе обычно нет. Фольклорная быличка кратка, деловита, почти протокольна: было так-то, видели то-то, спаслись тем-то. У Гоголя все иначе. Он строит сцену как драматург: сначала полусмешной бурсацкий мир, потом степная ночь, затем церковь, затем нарастающее вторжение нечисти и, наконец, кульминация с Вием.
Даже перечисление чудовищ в финале — это уже не этнографическая запись, а большая литература, почти барочная по зрелищности. Гоголь как будто берет фольклорный страх и помещает его под оптику готического театра.
Бурса, богословие и грубый комизм — еще один ключ к сюжету
Есть в «Вие» и слой, без которого повесть не имела бы той особой гоголевской силы: бурсацкий мир. Хома Брут, Тиберий Горобец, Халява — это не просто комические имена, а среда старой малороссийской школы, где церковная ученость, грубый быт, латынь, пьянство, суеверие и молитва сосуществовали без всяких противоречий.
Гоголь не был семинаристом, но этот культурный мир знал прекрасно — по украинской среде, по книжной традиции, по атмосфере старосветской Малороссии, которую он последовательно переводил в литературу. И именно отсюда берется важнейший эффект «Вия»: ужас появляется не в отвлеченной сказке, а в мире вполне бытовом, смешном и даже приземленном.
Хома боится, хитрит, пьет, ленится, молится кое-как и надеется отделаться малой кровью. В этом он не «рыцарь тьмы», а живой человек. Потому и страх действует сильнее: нечисть приходит не к герою легенды, а к человеку слишком земному, чтобы выдержать встречу с безусловным злом.
