О пленных Великой армии в России сложились два противоположных мифа. Первый — благостный: сердобольные русские бабы кормили замерзающих «шаромыжников» хлебом, а офицеры-дворяне сажали пленных французов за свой стол. Второй — мрачный: пленных морили голодом, и потому из полутора сотен тысяч захваченных наполеоновских солдат до весны 1813 года дожила в лучшем случае половина. Парадокс в том, что оба мифа опираются на реальные факты. Как это совмещалось — и что именно полагалось пленному французу по русским законам и доставалось на деле, — разбираемся по документам и исследованиям историков.
Пять копеек солдату, три рубля генералу
Начнем с юридической стороны, потому что она обычно выпадает из популярных рассказов. Российская империя подошла к вопросу о пленных бюрократически основательно. Уже 29 августа 1812 года, через три дня после Бородина, Министерство полиции разослало губернаторам циркуляр, регламентировавший содержание военнопленных: маршруты следования, надзор, размещение — и довольствие.
Система была двойной. Нижним чинам полагался провиантский паек по нормам русского гарнизонного солдата — то есть хлеб (или мука для его выпечки) и крупа, — плюс «кормовые деньги»: 5 копеек в сутки на приварок. Офицеров кормить натурой считалось неприличным — им выдавали только деньги, зато по чинам: обер-офицерам — 50 копеек в день, майорам — рубль, полковникам и подполковникам — полтора, генералам — 3 рубля в сутки. Для сравнения: пуд ржаной муки в тыловых губерниях стоил тогда около рубля, так что генеральское содержание было деньгами вполне приличными, а офицерское — достаточным, чтобы не бедствовать. В 1813 году, когда цены военного времени поползли вверх, кормовые деньги были увеличены.
Крупнейший отечественный специалист по этой теме, калужский историк Виктор Бессонов, посвятивший военнопленным Великой армии многолетние архивные исследования, подчеркивает: российское законодательство 1812 года в части содержания пленных было для своей эпохи вполне гуманным и в целом соответствовало европейской практике. Пленных распределяли по внутренним губерниям — Вятской, Пермской, Оренбургской, Саратовской, Тамбовской, Пензенской, Астраханской, — где им назначали жительство, а на этапах следования местные власти обязаны были обеспечивать кров и пищу.
На бумаге все выглядело образцово. Но между бумагой и заснеженной смоленской дорогой лежала пропасть.
Дорога смерти: почему паек не спасал.
Главная катастрофа пленных 1812 года случилась не в местах содержания, а по пути к ним. И причина ее была не в злом умысле, а в арифметике, которую хорошо показали и Бессонов, и пензенский историк Сергей Белоусов, изучивший судьбу пленных в поволжских губерниях.
Основная масса пленных — а общее их число исследователи оценивают более чем в 100 тысяч человек — была захвачена в ноябре-декабре 1812 года, при Красном, на Березине, в ходе преследования отступающей армии. Это были люди, уже умиравшие: обмороженные, тифозные, неделями евшие конину и не евшие вовсе. Русская армия сама шла вперед на голодном пайке — интендантство не поспевало за стремительным наступлением, и Кутузов докладывал о нехватке провианта для собственных солдат. В разоренной войной полосе от Москвы до Немана хлеба не было ни для кого: деревни сожжены, магазины уничтожены то самими французами при наступлении, то при отступлении.
В этих условиях положенный пленному паек часто существовал лишь в ведомостях. Конвойные команды вели колонны через опустошенные уезды, где взять хлеб было физически негде; этапная система, рассчитанная на мирное время, захлебнулась от потока в десятки тысяч человек. Итог страшен: значительная часть пленных — по оценкам исследователей, десятки тысяч — погибла зимой 1812/13 года на маршах и в пересыльных пунктах от холода, тифа и истощения. Мемуары выживших — например, записки вюртембергского военного врача Генриха фон Рооса — рисуют эти колонны как продолжение березинского ада.
Именно тогда родилось слово, оставшееся в русском языке: «шаромыжник». Полузамерзшие французы тянулись к крестьянским избам с обращением «cher ami» — «дорогой друг» — выпрашивая хлеб. Народная этимология, зафиксированная еще словарями XIX века, произвела от этого «шер ами» презрительное прозвище попрошайки. И вот что показательно: прозвище — насмешливое, но не злобное. Крестьяне, месяцами резавшие мародеров, побежденному и просящему, как правило, подавали — это отмечают и французские мемуаристы. Кусок ржаного хлеба из бабьих рук спас жизней едва ли не больше, чем казенный паек.
Щи, каша и черный хлеб: меню в глубинке
Совсем иначе выглядела жизнь тех, кто дошел. В тыловых губерниях, не тронутых войной, продовольствия было вдоволь, цены — низкие, и казенное довольствие из фикции превращалось в реальность.
Здесь пленный солдат получал то же, что русский гарнизонный служивый: ржаной хлеб, кашу — гречневую или полбяную, щи с капустой, квас. На пять копеек кормовых в хлебной Пензе или Тамбове можно было добавить к этому сала, лука, иногда мяса. Белоусов, изучивший быт пленных в Поволжье по губернским архивам, приводит красноречивые детали: пленных нижних чинов нередко разбирали на постой обыватели и кормили со своего стола; многие пленные нанимались на работы — и тогда к казенным копейкам добавлялся заработок.
Французские мемуаристы, побывавшие в русском плену, оставили любопытные гастрономические свидетельства. Черный кислый хлеб поначалу казался им несъедобным — жалобы на него встречаются почти у всех; смущали квашеная капуста и квас. Но те же мемуары признают: голодными в глубинке их не держали. Каша, щи, хлеб — грубо, однообразно, но сытно. Особым испытанием для католиков и вовсе не религиозных французов оказывались русские посты: в постные дни хозяева-крестьяне и им не давали скоромного.
Офицеры жили несравнимо лучше — и здесь миф о французе за дворянским столом оказывается чистой правдой. Провинциальное дворянство, поголовно говорившее по-французски и изголодавшееся по европейским собеседникам, приняло пленных офицеров как светскую сенсацию. Их звали на обеды и балы, им поручали учить детей языку, танцам и фехтованию. Офицерских кормовых денег хватало на стол с мясом и вином; генералы же — как, например, взятый под Красным генерал — содержались с почетом, немыслимым для пленных солдат. Социальная пропасть, разделявшая чины Великой армии, в русском плену не только сохранилась, но и углубилась: солдат ел кашу с мужиками, полковник — жаркое с предводителем дворянства.
Казна не скупилась: сколько стоил плен России.
Есть и еще один факт, разрушающий представление о том, что пленных содержали по остаточному принципу. Содержание военнопленных легло на казну ощутимым грузом, и правительство этот груз несло сознательно. Помимо кормовых денег и пайков, пленным по циркулярам полагалась одежда — полушубки, рукавицы, обувь для этапов (другое дело, что зимой 1812-го ее катастрофически не хватало). Больных предписывалось оставлять в городских больницах и лечить за казенный счет — губернские архивы полны ведомостей о пленных, содержавшихся в лазаретах Калуги, Орла, Тамбова.
А в июле и ноябре 1813 года последовали указы, разрешившие пленным вступать в российское подданство — с правом записаться в мещане, крестьяне и даже, для специалистов, поступить на службу. Несколько тысяч солдат и офицеров Великой армии этим правом воспользовались и остались в России навсегда — гувернерами, ремесленниками, управляющими имениями. Остальных после заключения мира в 1814 году отправили домой — тоже на казенных кормовых.
Историки резонно замечают: сам факт, что тысячи французов, немцев, итальянцев и поляков предпочли остаться в стране, где были пленными, — лучшая характеристика того, как их в этой стране содержали после страшной первой зимы.
