Есть в русской культуре фигура, вокруг которой до сих пор не рассеялся странный туман. Николая Михайловича Карамзина привычно называют «первым историком» и «последним летописцем», цитируют Пушкина про «подвиг честного человека» и ставят ему в заслугу то, что он «открыл» русским их собственную историю. Всё это правда. Но правда и другое: Карамзин не просто описал прошлое. Он его сконструировал. И сделал это с таким литературным блеском, что несколько поколений читателей приняли конструкцию за реальность. Вопрос, который стоит задать спустя двести лет, звучит не «что он написал», а «зачем он написал именно так».
Заказ, о котором не принято говорить вслух
В 1803 году Александр I подписал указ о назначении Карамзина придворным историографом с жалованьем две тысячи рублей в год. Должность эта была уникальной: ни до, ни после Карамзина её никто не занимал . Формально речь шла о написании истории для просвещённой публики. Фактически — о создании государственного нарратива.
Карамзин не был исследователем в академическом смысле. Он сам это признавал, хотя и не так прямо. Его задачей было не «открыть истину», а «выбрать, одушевить, раскрасить» имеющийся материал так, чтобы получилось «нечто привлекательное, сильное, достойное внимания не только русских, но и иностранцев» . Это цитата из дореволюционной энциклопедии, но она точно передаёт суть его метода. Карамзин шёл к истории не как учёный, а как писатель, которому заказали величественное полотно.
И полотно получилось. Первые восемь томов, вышедшие в 1818 году, разошлись тиражом в три тысячи экземпляров за месяц . Пушкин вспоминал: «Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка — Колумбом. Несколько времени ни о чём ином не говорили» . Успех был оглушительным. Но успех у публики и научная ценность — не одно и то же.
Монархия как ось истории
Главная идея, которую Карамзин вложил в свой труд, была простой и удобной для власти: вся русская история есть история самодержавия. Монархическая власть возвеличила Русь в киевский период. Раздел власти между князьями стал политической ошибкой, приведшей к удельной раздробленности и татарскому игу. Московские князья-собиратели эту ошибку исправили. Логика безупречная — если не знать, что она выстроена под ответ .
Карамзин не скрывал своей позиции. В «Записке о древней и новой России» он прямо предостерегал Александра I от либеральных реформ, которые, по его мнению, могли расшатать устои. История для него была не наукой о закономерностях, а назиданием: «Правители, законодатели действуют по указанию истории и смотрят на её листы, как мореплаватели на чертежи морей» . Это не позиция исследователя. Это позиция придворного, который объясняет царю, почему ему не нужно ничего менять.
Современники это понимали. Герцен позже язвил: «Идея великого самодержавия — это идея великого порабощения» . Декабристы видели в труде Карамзина апологию тирании. Но парадокс в том, что даже они не могли оторваться от его текста. Настолько он был хорош литературно.
Летописи, которые он нашёл — и которые потерялись
Было бы несправедливо сказать, что Карамзин работал спустя рукава с источниками. Он использовал около сорока летописей — вдвое больше, чем его предшественник Щербатов . Именно он обнаружил Ипатьевский летописный свод, древнейший памятник южнорусского летописания, и ввёл его в научный оборот. Он нашёл и опубликовал «Хождение за три моря» Афанасия Никитина. Его примечания, занимающие едва ли не половину томов, содержали выписки из рукописей, многие из которых позже погибли — например, Троицкая летопись, сгоревшая в московском пожаре 1812 года .
Но вот в чём проблема. Карамзин отбирал источники не по принципу достоверности, а по принципу соответствия своей концепции. Никоновскую летопись он отвергал как содержащую «вставки бессмысленных переписчиков», когда её данные противоречили его построениям. Летописи, которые подтверждали нужную линию, использовались щедро. Те, что мешали, отодвигались в сторону .
Это не фальсификация в прямом смысле. Это селекция. И именно она делает «Историю государства Российского» не научным трудом, а литературным произведением на историческую тему. Что, в общем-то, и признавали критики уже тогда. Полевой писал, что это «летопись, написанная мастерски», но в ней нет «общего начала, из которого истекали бы все события русской истории» .
Что он на самом деле сделал
Так зачем же Карамзин «переписал» историю? Ответ, вероятно, лежит не в плоскости злого умысла, а в плоскости культурной необходимости. До Карамзина у русских образованных людей не было связного представления о собственном прошлом. Были летописи, которые мало кто читал. Были труды Щербатова и Татищева, которые оставались достоянием узкого круга. Была «История» Ломоносова, риторическая и фрагментарная. Но не было книги, которую можно было бы взять в руки и прочитать как роман — с героями, драмами, поворотами сюжета.
Карамзин такую книгу написал. Он создал не историю, а историческое воображение нации. И в этом его настоящая заслуга, которую точно сформулировал не Пушкин, а один из критиков девятнадцатого века: «Главная заслуга Карамзина как историка России состоит совсем не в том, что он написал истинную историю России, а в том, что он создал возможность в будущем истинной истории России» .
Иными словами, Карамзин построил здание, в котором потом смогли работать другие. Соловьёв, Ключевский, Милюков — все они отталкивались от Карамзина, спорили с ним, опровергали его. Но они спорили с тем, что уже было сказано. До него спорить было не с чем.
Цена красоты
Есть в этой истории и горький привкус. Карамзин приучил русское общество к тому, что история должна быть увлекательной. Он сделал её частью литературы, а литература, как известно, не обязана быть точной. Следствием стало то, что несколько поколений читателей воспринимали его версию событий как единственно возможную. Монархическая концепция, в которую он сам, возможно, верил искренне, превратилась в общее место. Самодержавие как «ось» русской истории казалось настолько очевидным, что мало кто задавался вопросом: а что, если смотреть иначе?
Карамзин умер в 1826 году, не дописав последний том. Его похоронили в Александро-Невской лавре. А спустя десятилетия историки начали разбирать его труд по косточкам, находя ошибки, натяжки, умолчания. Но делали они это уже в том самом интеллектуальном пространстве, которое он создал.
Так что ответ на вопрос «зачем» звучит не героически и не зловеще. Карамзин написал историю, которую заказала ему эпоха — эпоха, нуждавшаяся в величественном прошлом для оправдания настоящего. Он выполнил заказ блестяще. И заплатил за это тем, что его версия на два столетия стала почти синонимом русской истории. Это не переписывание в смысле подлога. Это переписывание в смысле создания заново — из разрозненных фрагментов, под определённым углом, с определённой целью. И этот угол — единственный способ читать Карамзина сегодня без наивности.
