Если бы современный педиатр перенесся в русскую деревню XIX века, он поседел бы за один день. Вот повитуха сажает голого новорожденного на хлебную лопату — и отправляет его в печь. Вот другая натирает младенца крупной солью, как хозяйка — сало перед засолкой. С точки зрения человека XXI века — картина из фильма ужасов. С точки зрения крестьянки позапрошлого столетия — нормальная, веками отработанная медицинская процедура, причем совершаемая из любви к ребенку и ради его спасения. Этнографы успели зафиксировать эти обряды буквально в последний момент: «перепекание» младенцев практиковалось в русских деревнях еще в начале XX века, а отдельные случаи исследователи записывали в Поволжье и на юге России даже в послевоенные десятилетия.
Диагноз: «собачья старость»
Начнем с показаний к «процедуре». В печь отправляли не всякого младенца, а больного — того, у которого крестьянская диагностика определяла «собачью старость», «сухоты» или «сушец». За этими народными терминами, как показал еще в 1903 году врач Гавриил Попов в классическом труде «Русская народно-бытовая медицина», скрывались вполне конкретные болезни: рахит, атрофия, гипотрофия — то, что сегодня назвали бы тяжелым нарушением развития. Ребенок с «собачьей старостью» выглядел маленьким старичком: сморщенная кожа, худоба, большой живот, отставание в росте. Он не болел чем-то острым — он словно не рос, не «дозревал».
И вот здесь включалась главная логика обряда. Крестьянское мышление рассуждало предельно последовательно: если ребенок родился «недопеченным», недозревшим — значит, его нужно «допечь». Материнская утроба и печь в народной картине мира были явлениями одного порядка: и там и там в тепле «доходит до готовности» новая жизнь. Тесто в печи превращается в хлеб — ребенок в печи должен «дойти» до здорового состояния. Этнограф Дмитрий Зеленин, крупнейший знаток восточнославянской обрядности, и позднейшие исследователи, прежде всего Альберт Байбурин в работе «Ритуал в традиционной культуре», описывают перепекание именно как обряд символического «переделывания» ребенка: больного как бы возвращают в исходное состояние и «изготавливают» заново, правильно.
Как это делалось: технология обряда
Теперь о том, что происходило на практике — и почему ни один ребенок в печи, разумеется, не жарился. Процедура была отточена до мелочей и зафиксирована этнографами в десятках губерний — от Владимирской и Нижегородской до Саратовской и далее по всему русскому, украинскому и белорусскому ареалу.
Печь протапливали и давали жару опасть — внутри должно быть тепло, как в бане, но не обжигающе. Ребенка обмазывали ржаным тестом, оставляя свободными рот и ноздри, либо просто заворачивали в пеленку, клали на широкую деревянную хлебную лопату — и трижды ненадолго всовывали в устье остывающей печи. Проводила обряд обычно повитуха или самая старшая женщина в семье, иногда — сама мать.
Обязательной частью был диалог, превращавший процедуру в настоящий спектакль. Женщина у печи спрашивала: «Что печешь?» — а державшая лопату отвечала: «Собачью старость пеку!» — «Пеки, пеки хорошенько, чтобы не было!» Болезнь «сгорала» в печи, а из устья доставали как бы нового, заново рожденного ребенка. В некоторых записанных вариантах тесто, снятое с младенца, потом скармливали собаке — болезнь «собачья», пусть к собаке и возвращается.
Символика прочитывается без словаря: печь — материнское лоно, лопата — инструмент второго рождения, тесто — новая «оболочка» тела. Ребенок, которого мир «не принял» в первый раз, проходил рождение заново — теперь уже правильно, через хлеб и огонь, две главные святыни крестьянского дома.
Ивашка, Баба-яга и печка: сказка помнит обряд
У читателя наверняка уже возникла ассоциация — и она абсолютно верна. Знаменитый сказочный сюжет, в котором Баба-яга сажает Ивашку на лопату и пытается отправить в печь, — это не что иное, как отражение реального обряда. Фольклорист Владимир Пропп в «Исторических корнях волшебной сказки» разобрал этот сюжет подробно: за образом яги, «запекающей» детей, стоят древние обряды, связанные с символической смертью и новым рождением, — и перепекание младенцев прямо к этому кругу относится.
Показательно, что сказка перевернула смысл: то, что в живой практике было лечением и спасением, в фольклоре превратилось в угрозу и людоедство. Так часто случается с обрядами, смысл которых начинает забываться. Но деревня-то помнила: еще в XIX веке крестьянки, слушая сказку про ягу, прекрасно понимали, что «сажание на лопату» — вовсе не экзотика, а то, что делали с их собственными детьми.
Есть у обряда и знаменитый «пациент». Гавриил Державин, первый поэт екатерининской эпохи, родился в 1743 году настолько слабым и хилым, что его, по свидетельству биографов, опиравшихся на семейное предание, «перепекали» в хлебной печи по казанскому деревенскому обычаю. Будущий автор оды «Бог» и государственный деятель прожил после этого 72 года — аргумент, который любая деревенская бабка сочла бы исчерпывающим доказательством эффективности метода.
Соленый младенец: второй обряд, еще древнее первого
Если перепекание применяли к больным детям, то соление было процедурой для всех — своего рода обязательной «вакцинацией» традиционного общества. Новорожденного натирали солью, иногда смешанной с водой или растительным маслом, — тельце, подмышки, складочки, — после чего заворачивали и оставляли так на некоторое время, а затем обмывали.
Обряд этот — колоссальной древности и огромной географии. Он зафиксирован у южных славян, у народов Кавказа, в Средней Азии; о нем писал еще врач и этнограф Егор Покровский, основоположник русской научной педиатрии, в фундаментальном труде «Физическое воспитание детей у разных народов, преимущественно России» (1884). Более того, соление новорожденных прямо упомянуто в Библии: пророк Иезекииль, описывая брошенного младенца, перечисляет то, чего с ним не сделали при рождении: «пуп твой не отрезали, и водою ты не была омыта... и солью не была осолена, и пеленами не повита». То есть для Ближнего Востока VI века до нашей эры осолить новорожденного — такая же базовая процедура, как перерезать пуповину. Русская деревня, сама о том не подозревая, хранила обычай библейских времен.
Логика соления двухслойна, как и у большинства народных практик. Слой первый — рациональный, и современная медицина его отчасти признает: соль — антисептик. В мире без стерильных пеленок, где новорожденный с первых минут сталкивался с миллионами бактерий, солевая обработка кожи реально снижала риск инфекций и опрелостей. Врачи XIX века, наблюдавшие обряд, отмечали и закаливающий эффект — правда, с оговоркой, что крепкая соль на нежной коже вызывала у ребенка страдания, а при неумеренном усердии — и ожоги.
Слой второй — магический. Соль в народной культуре — универсальный оберег, вещество, которое «не портится» само и не дает испортиться ничему другому. Осолить ребенка означало защитить его от порчи, сглаза и нечистой силы — «законсервировать» его здоровье, как хозяйка консервирует капусту на зиму. А заодно — «укрепить» его тело: народное мышление верило, что просоленная кожа становится плотнее, тверже, неуязвимее.
