У поморов — русских насельников беломорских берегов — существовал жёсткий и, казалось бы, не знающий исключений запрет: женщине на промысловом судне не место. Женщина на борту — к беде, к шторму, к пустым сетям. И тем удивительнее выглядит обычай, зафиксированный этнографами Русского Севера: уходя на дальний промысел, к Мурману или на Новую Землю, помор нередко брал с собой женскую рубаху — жены или матери. Не как память и не как тряпицу на ветошь, а как вещь особого назначения, которую берегли и пускали в ход в самых крайних обстоятельствах.
Море-батюшка и его устав
Чтобы понять поморскую обрядность, нужно принять исходную точку их картины мира: море для помора — не стихия, а живое существо, с которым состоят в отношениях. «Море — наше поле», — говорили на Зимнем и Летнем берегах, и в этой формуле нет поэтической вольности: море кормило, море и забирало. Сергей Максимов, объехавший беломорские сёла в 1850-е годы и описавший их быт в книге «Год на Севере», отмечал, насколько плотно промысловая жизнь поморов была оплетена правилами, запретами и приметами — тем, что сами они называли обычаем, а исследователи позднее назовут «морским уставом».
В море нельзя было ругаться и поминать чёрта. Нельзя было называть вещи их береговыми именами — существовал особый промысловый словарь замен. Нельзя было свистеть — «высвистишь ветер». И нельзя было брать женщину: промысел — мужское дело, а женское присутствие, по поверью, нарушало хрупкий договор со стихией.
Но вот что важно: запрет касался женщины, а не женского. Вещь, связанная с женой или матерью, работала в этой системе совсем иначе — как концентрат той силы, которую сама женщина в море принести не могла.
Рубаха как вторая кожа
Здесь придётся сделать шаг в сторону — в общеславянскую символику одежды. Рубаха в традиционной культуре — не просто предмет гардероба. Это «вторая кожа» человека, вещь, впитавшая его сущность: через рубаху лечили, портили, привораживали. Этнографические своды по русской традиционной культуре единодушны: среди всей одежды особой силой наделялись рубахи, связанные с пограничными моментами жизни, — венчальная, в которой женщина стояла под венцом, и родильная, в которой рожала.
Женская рубаха в этой логике — предмет двойной мощности. Она соединяла в себе силу рода (жена, мать — продолжательницы жизни) и силу белого полотна, которое в народной культуре само по себе служило границей между мирами: в полотно принимали новорождённого, полотном покрывали покойника. Именно поэтому рубаха жены, взятая на промысел, была не сувениром, а инструментом — оберегом в самом точном смысле слова.
Против бури: последний аргумент
Главное применение женской рубахи в море, отмеченное собирателями северного фольклора, — усмирение шторма. Когда карбас или шняку накрывала буря и обычные средства — молитва Николе Морскому, обеты, выбрасывание «несчастливых» вещей — не помогали, в ход шла рубаха. Её поднимали над водой, показывали разбушевавшемуся морю, а в отчаянных случаях — отдавали волнам.
Логика этого действия становится понятной, если помнить, что море в поморских представлениях — существо, с которым можно договориться. Рубаха жены была одновременно и жертвой (человек отдавал стихии самое дорогое и «сильное», что имел при себе), и своего рода посланием: за спиной у гибнущего — дом, жена, дети, род. Показать морю женскую рубаху значило предъявить стихии то, ради чего человек должен вернуться.
Этнографы, работавшие на Севере, фиксировали и смежные поверья: жёнская рубаха «отводит» водяную нечисть, а вещь, связанная с рождением, — сильнейшее средство против всякой нежити вообще. Морской хозяин, водяной дед, злые души утопленников — весь этот сумеречный мир поморской демонологии, по народным представлениям, пасовал перед предметом, несущим на себе печать материнства и рода. Промысловая нечисть — мужскому миру ровня и противник; женское начало было для неё чужим и потому непреодолимым.
Рубаха на смертный случай.
Была у этого обычая и вторая, куда более суровая сторона. Дальний промысел — на Мурман, на Грумант (Шпицберген), на Новую Землю — означал месяцы, а то и годы вдали от дома, и каждый уходивший понимал: вернуться может не он, а весть о нём. Татьяна Бернштам, крупнейший исследователь поморской культуры, в своих работах о промысловом быте Поморья подробно показала, насколько тема смерти «на чужой стороне» пронизывала всю обрядность ухода в море: прощание с уходящими на Мурман напоминало проводы рекрута, а местами почти дублировало похоронный обряд — с причитаниями и голошением женщин на берегу.
В этом контексте взятая с собой рубаха — венчальная своя или жёнина — приобретала последний, погребальный смысл. Умереть и быть похороненным «не по-людски», без обряда, в чужой земле или в море, — худшее, что могло случиться с помором в его собственных глазах. Вещь из дома, освящённая венчанием, давала умирающему на зимовке или гибнущему во льдах то, что народная культура считала обязательным: связь с родом в последний час. Товарищи, хоронившие погибшего промышленника где-нибудь на новоземельском берегу под крестом из плавника, клали с ним домашнюю вещь — и это было исполнением долга перед мёртвым.
Материнская рубаха и первый выход в море
Отдельный сюжет — обряды, связанные с промысловым «крещением» мальчиков. Поморская культура знала чёткую возрастную лестницу: мальчик уходил на промысел зуйком — юнгой-подсобником — с восьми-десяти лет, и первый выход в море был настоящей инициацией, переходом из детства в мужской мир. Этнографические материалы по Архангельскому Северу — от сводов Петра Ефименко до записей ХХ века — сохранили следы охранительных практик, которыми матери снаряжали сыновей: зашитые в одежду обереги, нательные кресты на материнском гайтане, благословение домашней вещью.
Материнская рубаха или её лоскут в этом ряду — оберег наивысшей пробы: считалось, что вещь матери хранит дитя её силой, где бы оно ни находилось. Мальчишка-зуёк, впервые уходивший на страшный мурманский промысел, уносил с собой частицу дома — и это было не сентиментальностью, а обязательной частью снаряжения, такой же, как бахилы и роканы.
Что за этим видит наука
Соблазнительно списать всё на «тёмное суеверие», но современная этнография и антропология смотрят на такие практики иначе. Исследователи традиционных промысловых культур — и поморской в частности — давно отметили закономерность: чем опаснее и непредсказуемее промысел, тем плотнее он оброс ритуалами. Это универсальный механизм, работающий у рыбаков всех морей мира: обряд не управляет штормом, но управляет страхом. Человек, у которого есть «средство на крайний случай», действует в критической ситуации собраннее того, у кого нет ничего.
Женская рубаха на поморском судне — это, говоря современным языком, психологический якорь: материализованная связь с домом, превращавшая одинокого человека посреди ледяного моря в звено рода, которому нельзя пропасть. И в этом качестве она, надо признать, работала безотказно — вне всякой мистики.
