Среди историй о Федоре Шаляпине эта — одна из самых цепких: в разгар Первой мировой войны величайший бас России якобы устроил праздник для пленных немцев — пел им, угощал, веселил врагов, пока русские солдаты умирали в окопах.
Шаляпин и война: что известно точно
Август 1914 года застал Шаляпина на курорте во Франции; в Россию артист вернулся кружным путем и оказался в стране, охваченной патриотическим подъемом, который очень быстро стал требовательным: пресса придирчиво считала, кто из знаменитостей что отдал фронту.
Ответ Шаляпина задокументирован надежно и подтвержден всеми его биографами — от мемуаров дочери Ирины до фундаментальной биографии Виталия Дмитриевского в серии «ЖЗЛ». Певец на собственные деньги открыл и полностью содержал два лазарета для раненых — один в Москве, в собственном доме на Новинском бульваре, второй в Петрограде. Не разовое пожертвование, а годы содержания: оборудование, врачи, сестры, питание, лекарства — все за счет артиста, вплоть до 1917 года. Дочери певца работали в московском лазарете сестрами милосердия. Сверх того Шаляпин давал благотворительные концерты в пользу раненых и семей солдат, жертвовал крупные суммы — счет его военной благотворительности шел на сотни тысяч рублей.
При этом сам певец, и это тоже документировано его поздней книгой «Маска и душа», войну не воспевал. Человек, объездивший всю Европу, друживший с артистами Берлина и Вены, он воспринимал бойню народов как катастрофу и казенному ура-патриотизму был чужд. Эта позиция — деятельное милосердие без ненависти — и есть ключ ко всей нашей истории.
Откуда в этой истории немцы
Теперь — о пленных. Чтобы понять, откуда они вообще могли взяться рядом с Шаляпиным, нужна одна забытая бытовая подробность той войны. Россия к 1917 году взяла около двух миллионов пленных — австрийцев, венгров, немцев, — и раненые из их числа, в соответствии с международными конвенциями, лечились в русских госпиталях, зачастую в одних зданиях и палатах с русскими солдатами. Пленный в тыловом госпитале, пленный на сельских работах, пленный на улице губернского города — обыденность 1915–1916 годов, отраженная в исследованиях по истории военного плена.
А теперь наложим на эту реальность то, что известно о жизни шаляпинских лазаретов. По воспоминаниям Ирины Шаляпиной, отец относился к своим раненым не как патрон-благотворитель, а по-домашнему: приезжал, пел для них, привозил артистов, на праздники в лазарете устраивались елки и концерты. Рождественская елка для раненых с пением хозяина дома — это документированная практика дома на Новинском бульваре.
Дальше начинается зона, где документ уступает место пересказу. История о том, что среди слушателей шаляпинских госпитальных концертов оказывались и раненые пленные — и что певец не делал между ранеными различия по мундиру, — гуляет по биографической литературе давно. Никакого отдельного «бала для пленных немцев» — с датой, адресом, списком гостей — в проверяемых источниках нет: ни в мемуарах самого Шаляпина, ни в воспоминаниях семьи, ни в газетах той поры такое событие не зафиксировано. Скажем прямо: «бал» в том виде, в каком его подают хлесткие заголовки, — это легенда. Но легенда, выросшая не на пустом месте, а из вполне реального зерна: госпитального милосердия, не разбиравшего национальностей, — и из вполне реальной травли, которой подвергся певец.
Пресса против Шаляпина: механика скандала.
Чтобы понять, как из елки в лазарете мог вырасти «бал для врагов», надо вспомнить, что отношения Шаляпина с русской прессой были историей многолетней войны. Бульварные газеты обожали его и ненавидели с одинаковой страстью. Прецедент был громкий: в 1911 году, когда хор Мариинского театра на спектакле «Борис Годунов» опустился на колени перед Николаем II, а оказавшийся на сцене Шаляпин встал вместе с хористами, пресса устроила певцу настоящую экзекуцию — «Шаляпин на коленях» обсуждала вся Россия, от него публично отрекались вчерашние друзья.
Военные годы дали травле новое топливо. Знаменитость с миллионными гонорарами, не надевшая шинели, — идеальная мишень для патриотической печати. Шаляпину припоминали все: заграничные гонорары, довоенные триумфы в Берлине, нежелание петь казенные гимны. В этой атмосфере любой жест человечности к пленным — спетый в госпитальной палате романс, который слышали и лежавшие там австрийцы, елка, на которую попали раненые чужой армии, — легко превращался под пером фельетониста в «угощение врагов». Механика знакомая: факт минус контекст плюс заголовок. Историки печати той эпохи отмечают, что подобные кампании против «недостаточно патриотичных» знаменитостей были жанром военного времени — доставалось не одному Шаляпину.
Сам певец в «Маске и душе» вспоминал о годах войны с горечью именно из-за этого: страна, для которой он содержал два лазарета, читала в газетах, что Шаляпин «не патриот».
Зачем — если все-таки было
И все же зададимся вопросом заголовка всерьез: если Шаляпин действительно не отделял раненых пленных от раненых своих — зачем? Ответ есть в его собственных текстах, и он сформулирован без всякой дипломатии. Шаляпин был человеком, для которого искусство стояло выше линии фронта. Крестьянский сын, поднявшийся до мировой славы, он мерил людей не мундиром. В его книгах разбросаны признания в том, что ненавидеть «немца вообще» он не умеет и не хочет — ненависть к абстрактному врагу казалась ему чувством казенным и фальшивым, а страдающий человек в госпитальной койке был для него просто страдающим человеком.
Была здесь и профессиональная сторона. Певец, чей репертуар наполовину состоял из Шуберта и Шумана, чьими партнерами и слушателями двадцать лет были немцы и австрийцы, физически не мог провести границу ненависти через музыку. Показательно, что и после войны, в эмиграции, Шаляпин пел для всех — этот космополитизм искусства он исповедовал всю жизнь и за него же в 1927 году поплатился уже с другой стороны: советская власть лишила его звания народного артиста за пожертвование детям русских эмигрантов. Судьба с рифмой: и империя, и советская Россия по очереди объявляли непатриотичным человека, который просто помогал тем, кто рядом страдал.
